Александр Дмитриевич Прозоров 
Змеи крови (Слово шамана)

Боярская сотня – 7

Авторский текст http://www.litres.ru/АСТ, Северо-Запад Пресс, Харвест; 2007
ISBN 5-17-034632-8, 5-93698-309-9, 978-985-13-8952-6
Аннотация

Они всего лишь хотели сыграть в ролевую игру. Воссоздать великую битву далекого прошлого. Но – что-то случилось. Прошлое само настигло их и стало реальностью. Вихри времени забросили людей нашего столетия в кровавую эпоху царя Ивана Грозного. В страшные годы опричнины и бесконечных войн с Ливонским орденом. Здесь надо уметь сражаться. Здесь надо учиться выживать…

Александр Прозоров
Змеи крови (Слово шамана)

Часть первая
Степняки

Глава 1
Холод

По ровному снежному насту, чистую белизну которого лишь изредка нарушали темные черточки высоких стеблей прошлогодней полыни, мела холодная крупянистая поземка. Несущий мелкие ледяные шарики ветер хлестал по лицу, забирался за воротник, просачивался под полы длинных стеганых халатов. От его пронизывающего дыхания на улице казалось в несколько раз холоднее, нежели было на самом деле – и татары с завистью поглядывали на десяток лошадей, сгрудившихся под прикрытием пригорка, парами, положив головы на крупы друг другу.
– Весна, называется, – недовольно буркнул один из усатых мужчин, поправил на голове лисий малахай с пришитыми поверху несколькими железными пластинами, подкинул в огонь еще несколько шариков кизяка, потом поднялся во весь рост, потянулся, оглянулся по сторонам. – В Солхате сейчас тепло, тюльпаны расцветают.
– Ну и сидел бы в Солхате, чего на московитов пошел? – хмыкнул другой воин, жмурясь на небольшой, экономный огонек, приплясывающий под оловянным котелком.
– А ты не знаешь, Шепет, зачем? – хохотнул первый из татар, поправляя саблю на боку.
– Это ты не знаешь, каково весной в степи, – спокойно ответил Шепет, отирая ладонью усы. – А я еще лет десять назад с Менги-нукером в первый поход шел. Мы тогда едва не подохли все в грязи. Еле ноги вытаскивали. Нет, хан прав. Лучше по холоду и снегу Дикое поле перейти и тут тепла подождать, нежели грязь месить. Завтра заместо нас другой десяток придет, потом в шатрах согреешься. Не скули.
– Ноги затекли, – пожаловался первый воин, опускаясь обратно на землю, и прикрывая колени полами халата. – Кого здесь сторожить? Кто, кроме бешеного Менги-нукера зимой в степь пойдет?
Однако в тот самый миг, когда он отвел свой взгляд от заснеженных просторов, на склоне находящегося примерно в тысяче шагов взгорка шевельнулся сугроб, часть снега приподнялась, моргнули внимательные темно-синие глаза.
– Понятно… – с легким потрескиванием смяв наст, женщина откатилась на невидимую со стороны дозора часть взгорка, села, откинула отороченный белоснежным песцом капюшон, пригладила прямые русые волосы. – Значит, получается так: их пятеро, один полулежит, четверо сидят. В халатах все. Может, у кого снизу железо и есть, но вряд ли. Делаем так: я беру двоих, что по правую руку от огня, а вы всех, что по левую руку.
– А не промахнешься, боярыня? – неуверенно поинтересовался один из четырех ожидающих ее воинов, одетых в нелепые белые сатиновые балахоны поверх брони.
– Боярыня Юлия с трехсот саженей в шапку попадает, – усмехнулся другой воин, кареглазый, с окладистой русой бородой. – Не страшись.
– Спасибо, Сергей Михайлович, – кивнул воин с бесцветными глазами, из-под шелома которого торчали во все стороны рыжие кудри. – Ну что, Юленька, пойдем?
– Ты Варлам, капюшон-то белый поверх головы накинь, – кивнула ему Юля. – А то пятно темное на снегу далеко видно.
– Придумает тоже, – вздохнул боярин, но подчинился.
– Ветер сейчас притихнет, – женщина вытянула из колчана угольно-черный лук, потом, задумчиво покрутив пальцами черенки стрел, выбрала две с гранеными наконечниками. – Тогда и выскочим.
Она взяла стрелу в зубы, другую наложила на тетиву. Бояре тоже зашуршали тканью, извлекая на свет божий луки и колчаны. Выжидающе подняли глаза на женщину.
Разумеется, подчиняться бабе, пусть даже жене боярина, противоестественно натуре русского витязя – однако эта высокая худощавая лучница за годы жизни в поместье на берегу Оскола уже успела на глазах многих воинов пронзить своими стрелами не один десяток татар, в одиночку справилась еще с несколькими, приведя к крепости их коней, успела доказать смертоносную меткость своего оружия, а потому обитатели порубежных земель уже перестали воспринимать ее как женщину, видя перед собой только собрата по оружию. К тому же – лучше всех разбирающегося в стрельбе.
– Итак… – Юля подняла голову, прислушиваясь к завыванию ветра, привыкая к его ритму, сживаясь с движениями огромных масс воздуха. Одновременно она привычным движением скинула толстые заячьи рукавицы, натянула двупалую потертую перчатку из толстой кожи. Медленно натянула на темные волосы белый суконный, подбитый изнутри песцовым мехом, капюшон. – Пошли!
Пятеро лучников – лучших на русском порубежье, вскочили на ноги выскочили на края взгорка. Юля успела натянуть лук первой – но на несколько мгновений замерла, сосредотачиваясь на цели, а потому залп получился слитным. Затем женщина схватила стрелу, зажатую в зубах, наложила на тетиву, снова замерла… Разогнула пальцы.
Бояре по сторонам от нее работали с пугающей скоростью, почти не целясь, лишь выхватывая стрелы из колчанов и выпуская их в воздух, успевая выстрелить трижды за время полета стрелы. За то время, как Юля выпустила две стрелы, каждый из них облегчил колчаны на десяток.
– Думаю, еще дней десять, и снег сойдет, – заглянул в закипающий котелок Шепет. – А мы уже здесь, у самых селений русских стоим.
После этого он качнулся вперед и упал рядом с костром. Между лопаток старого воина торчала короткая стрела. Послышался звук, словно кто-то из рабов очень часто, торопливо стучит в дверь хозяйских покоев в далеком теплом Крыму, в родном Солхате. Воин открыл рот, собираясь предупредить заваливающихся в стороны друзей об опасности, но тут у него прямо во лбу выросла ровная палочка с белым гусиным оперением, и он откинулся на спину, уставясь голубыми глазами в хмурое февральское небо.
– Юлия, назад! – грозно рыкнул на женщину боярин Варлам Батов, и даже отодвинул рукой назад, не позволяя кинуться к расстрелянным врагам.
Витязи, высоко вскидывая ноги, побежали вперед, на ходу с облегчением срывая с себя придуманное боярыней Юлией белое уродство, называемое ею странным словом «масхалаты». Боярин ведь начищенным железом сверкать должен, алыми или сизыми шароварами и сапогами красоваться, шеломом наведенным сиять, рогатиной с длинным наконечником; одним своим видом врага пугать. А тут…
Хотя, задумка варламовской жены удалась – посеченный стрелами татарский дозор, к которому они подобрались незамеченными чуть не на триста саженей, не смог не то что упредить крымское войско о приближении кованой рати, звука издать не успел.
С трудом переводя дыхание, бояре остановились возле татар. Двое еще стонали и пытались шевелиться – но в каждом торчало по несколько стрел, а потому никакого сопротивления они оказать не могли. Да и вся стоянка была так густо истыкана стрелами, словно здесь, на согретом костром взгорке, наступила весна и к солнцу полезли щедро посеянные озимые.
Боярин Сергей Храмцов молча толкнул в бок сомневавшегося товарища и кивнул в сторону лежащих справа татар. У одного стрела торчала точно между лопаток, у другого – изо лба, точно над переносицей.
– Да, – кивнул воин в ответ на явный намек. – Хорошо, с нами она, а не с литвинами какими-нибудь.
– Варлам Евдокимович, – уже вслух распорядился боярин Сергей, – оружие собери, будь любезен. Мы коней татарских поймаем. Не пешком же возвращаться? – Теперь, когда вражеский разъезд был обнаружен и уничтожен, старшинство возвращалось к нему, назначенному воеводой командовать передовым отрядом. – А ты, боярин Борис, садись на ближайшего, и к рати поспешай. Упреди, что путь для нее ныне свободен.
Один из витязей кивнул, сбежал вниз с пригорка, к шарахнувшимся в стороны лошадям, схватил одного из них, оказавшегося менее пугливым, затянул подпругу, проверил удила, запрыгнул на спину и дал шпоры, поводьями заворачивая скакуна в северную сторону.
К тому времени, когда победители переловили и поделили коней, оружие и кое-какой татарский доспех – сами не оденут, но смердам али холопам может сгодиться, издалека послышался тяжелый гул.
– Ты, Юленька, смотри, с нами не ходи! – строго упредил супругу Варлам. – То сеча будет, дело не женское. С заводными конями ратными меня обожди, там тоже воины надобны.
Боярин передал женщине поводья трех из выделенных на его долю коней, сам взметнулся в седло, подобрал поводья.
– Христом-Богом заклинаю, в сечу не лезь!
– Да ладно, сама не дурочка, – улыбнулась ему Юля и, сама сознавая глупость совета, тем не менее добавила: – Ты тоже смотри. Береги себя…
Сверху, из седла, было видно как с северной стороны приближается, словно накрывающая землю тень от крыльев Змея-Горыныча, темная масса. Гул усиливался.
– Ну, Юленька… – Варлам наклонился, поцеловал жену, после чего устремился в погоню за боярами Храмцовым и Петровым, уже двинувшимся вперед.
Темная масса, приближаясь, постепенно разделялась на отдельные отряды, двигающиеся с небольшими промежутками друг от друга, стали различимы воины – закованные в панцири и бахтерцы, зерцала и колонтари. На плечах витязей лежали меховые налатники, пухлые шаровары уходили в высокие кожаные сапоги или валенки. Над островерхими шлемами высоко вздымались сверкающие острия рогатин. Лошади, с точки зрения родившейся в двадцатом веке Юли, были низковаты, но широкие копыта, кованые шипастыми подковами, все равно достаточно весомо впечатывались в мерзлую землю, заставляя ее гудеть, словно туго натянутую на барабан шкуру.
Рать поравнялась с молодой женщиной, прошла мимо. Юля, после короткого колебания, неумело перекрестила их спины и поднялась в седло, двинувшись в обратную сторону – к оставленным под охраной нескольких десятков оружных смердов заводным коням, навьюченным вьюками с дорожными припасами.
Татарский лагерь находился всего в получасе пути за стоянкой уничтоженного разъезда – несколько сотен темных шатров, из макушек которых тянулись дымки, стоптанный до земли снег, множество небольших человеческих фигурок. Русские мчались молча, без обычного воинского клича, не стреляли из луков, предваряя атаку – однако скрыто налететь многотысячным войском все равно невозможно, а потому фигурки в теплых стеганных халатах заметались, расхватывая щиты и копья, обнажая сабли. И все же самого главного сделать они не могли: кони паслись в стороне от лагеря и добежать до них, оседлать, подняться в седло татарские воины не успевали.
Кованая конница захлестнула лагерь, и он моментально наполнился криками боли и стонами умирающих людей. Низко опущенные рогатины пробивали врагов насквозь. Некоторых – вместе со щитами и доспехами, коли кто-то успевал их одеть. Зачастую копья застревали в телах – и тогда всадники бросали их, выхватывали сабли и кистени, разя смертоносным оружием направо и налево. Стальные грузила, врезаясь в мягкие тела, ломали кости и раскалывали черепа, остро отточенные кривые клинки, падая с разогнавшихся вскачь коней, рассекали татар от плеч до пояса, сносили головы, кроили черепа.
Смертоносный вал прокатился по лагерю от края и до края и, казалось, ничто не могло уцелеть позади него, но когда всадники стали разворачивать коней, они увидели, что за ними, перепрыгивая раненых и убитых продолжают бегать сотни людей, направляясь примерно в одну сторону – к коням. Бояре снова послали коней вперед. Теперь уже не в такой стремительный галоп. Они неспешно прочесывали разоренный лагерь, заезжая в шатры, добивая отдельных растерявшихся врагов, прихватывая попадающиеся на глаза наиболее ценные вещи. Пересеча лагерь снова, витязи снова развернулись в широкую лаву и ринулись в погоню за уцелевшими после учиненного побоища степняками.
Несколько сотен татар, благополучно выдержавших первый налет и вырвавшихся к своим скакунам, запрыгивали на спины коней, разворачивались и гнали их вперед – прочь, прочь, прочь! Скорее прочь от неминучей смерти!
Однако не проскакав и пары верст, они обнаружили впереди три ровные шеренги одетых в красные тегиляи и шапки стрельцов. Сзади наседала русская кованая конница, и степняки волей-неволей помчались на узкую полоску людей, отделяющую их от спасительного простора. Они неслись с гиканьем и лихим посвистом, размахивая обнаженными саблями, словно не спасались от смерти, а сами несли погибель всему живому.
Хмурые бородачи, спокойно глядя на мчащуюся массу, положили пищали на обухи бердышей, приладились, выбирая себе цели, и когда до татар осталось от силы сотня шагов, дружно нажали на спуск, опуская тлеющие фитили на пороховые полки. Прокатился закладывающий уши грохот, выросла белая дымная стена, под прикрытием которой стрельцы стали отбрасывать пищали и опускаться на одно колено, наклоняя бердыши вперед.
Изрядно поредевшая конная масса, пробив дым, налетела грудями скакунов прямо на стальные острия. Всадники, большинство которых держалось без седел, посыпались на землю, как перезрелый горох, частью попадая под копыта лошадей своих товарищей, частью успевая удержаться на ногах, зажатые со всех сторон горячими телами четвероногих любимцев.
Стрельцы, перехватывая бердыши у самого подтока, норовили достать таких бедолаг тяжелыми остриями топоров, либо, коли татарин пытался отмахиваться саблей, брались ближним хватом – одной рукой под косицу, другой за середину рукояти, принимали удары на широкое лезвие после чего кололи недруга подтоком или резали топором. Сзади татар кололи в спины подоспевшие бояре, и степняки, затравленные, словно волки, падали на землю один за другим. Вскоре все было кончено: на залитом кровью снегу остались только мертвые тела.
– Ну что, Дмитрий Федорович? – окликнул воеводу стоящий за стрельцами боярин с обнаженной саблей, одетый в зерцала поверх кольчуги панцирного плетения. – Всех татар ныне посекли, али ушел кто?
– Ушли, Петр Иванович, – оскольский воевода, самолично приведший кованую рать в Дикое Поле, отер саблю о суконный рукав зипуна и вернул ее в ножны. Пригладил рукой заиндевевшую бороду. – Тысяч пять басурман не побежало от нас, а в сторону тронулись. Кони у них возле лагеря стояли.
– Пять тысяч, говоришь? – раздвинув стрельцов, боярин подошел к воеводе, положил руки на луку седла. – Так может, нагоню я их со своими стрельцами, Дмитрий Федорович? То ведь не много, управлюсь…
– Не много, – понимающе усмехнувшись, согласился воевода. – Что же, Петр Иванович, ты государев дьяк, тебе и добивать Гирея. Славы у тебя отнимать не стану. А мне по воеводским хлопотам лучше в крепость вернуться. Негоже ее надолго без руки хозяйской оставлять. Долю вашу в промысле мы выделим, за то не беспокойся.
– Благодарствую, Дмитрий Федорович, – облегченно кивнул командующий стрельцами боярин и поворотился к своим воинам: – По коням, братцы! Есть для нас еще бранное дело.
Стрельцы, закидывая бердыши за спину и поднимая пищали, потянулись назад, по широкой натоптанной в снегу тропе, уходящей к недалекому табуну, поджидающему своих хозяев. Государь отрядил супротив крымчан, в помощь оскольскому воеводе, три тысячи опытных воинов. С такими силами московский дьяк раздавит трусливых степняков безо всякого труда.

* * *

Кандидат физических наук Александр Тирц, специалист по акустике твердых тел и генерации носителей зарядов, опустил обглоданную овечью масталыгу и поднял голову, настороженно прислушиваясь, потом отшвырнул кость в сторону, прямо на ковры, выпрямился во весь рост:
– Дай мне кирасу, ведьма. Польскую, с орлом, что хан Девлет подарил.
– Никак, скачет кто-то? – неуверенно предположила чуть полноватая рыжеволосая женщина лет тридцати с широкими бедрами, развитой грудью, алыми соблазнительными губами, вздернутым небольшим носиком, иссиня-черными бровями и миндалевидными зелеными глазами. – Табун сюда идет?
– Давай кирасу, дура! И сама одевайся!
Шаманка вскочила, кинулась к сундуку, прихватила две позолоченные половинки, поднесла их хозяину. Придержала наспинник, пока мужчина стягивал ремни. Кираса была снята с какого-то поляка неимоверных по здешним меркам размеров – но для двухметрового основателя клуба «Ливонский крест» она оказалась все-таки маловата и кандидату физических наук приходилось одевать ее прямо поверх тонкой шелковой рубахи.
– Меч! Ватник!
Поверх кирасы он накинул толстый стеганный халат с подрезанными полами, прихватил такую же стеганную шапку с длинными лисьими наушами – шлема нужного ему размера среди запасов Девлет-Гирея не нашлось.
– Давай ведьма, шевелись, одевайся!
– Что случилось, ифрит? – шаманка с явным сожалением бросила взгляд на недоеденное мясо. Конечно, оказавшись рабыней ифрита, она рисковала своим родовым даром, однако многие странные привычки этой нежити оказались очень приятными. Например, он запросто ел вместе с ней за одним столом и давал невольнице нормальное мясо, а не потроха.
– А ты думаешь, это для нас свежие табуны из Крыма гонят? Говорил я Девлету… – злобно скрипнул он зубами.
Снаружи послышались крики, стоны, лязг оружия.
– Тряпье хватай! – Тирц первым выскочил из шатра, на ходу обнажая тяжелый немецкий меч, и едва не лицом к лицу столкнулся с пролетающим мимо шатра русским боярином. При габаритах физика и низкорослости лошадки их головы оказались как раз на одном уровне.
Тирц успел отреагировать первым, ударив по шлему оголовьем меча – боярин вылетел из седла, но на физика уже налетал другой с занесенной саблей. Тирц подставил клинок под удар, попытался достать врага в спину – но русский мчался слишком быстро, и кончик меча лишь чиркнул по кольчуге.
– Ведьма, ты где!? – он резко присел, уворачиваясь от удара третьего боярина, рубанул навстречу – меч угодил плашмя поперек груди, и русский воин начал заваливаться на спину. Однако мчащаяся вскачь лошадь унесла его дальше, и Тирц так и не узнал, чем кончилась для врага стремительная схватка. Ни добить, ни в плен взять. – Ведьма!!!
Наконец шаманка выскочила из шатра. Тирц, пятясь в ожидании новых нападений, кивнул ей на коня, который топтался возле поверженного витязя.
– Садись!
Татарка не замедлила подчиниться, и ее хозяин, крутя головой во все стороны и не убирая меча, побежал вдоль лагеря.
– Менги-нукер!
Тирц увидел окруженного плотным кольцом телохранителей бея – верные нукеры успели осознать опасность и подвести Девлет-Гирею коня.
– Туда, уходите, – махнул физик рукой в западном направлении и сам побежал следом.
Из-за шатров появились еще полсотни татар. По счастью, Тирц догадался потребовать, чтобы коней не уводили, по обычаю, рыть подснежную траву вдалеке от лагеря, и теперь воины довольно быстро успели подняться в седло.
А от стоянки ширеевского рода накатывалась новая волна криков и лязга. Похоже, кованая конница развернулась и снова прочесывает лагерь копьями и саблями.
– Менги-нукера заберите! – требовательно закричал Девлет-Гирей, указывая в сторону сумасшедшего русского. Несколько телохранителей отделилось от плотного отряда и поскакало к нему.
Приблизилась еще одна полусотня – Тирц узнал татар Алги-мурзы, приставленного к нему Кароки-мурзой толи в качестве сторожа, толи в качестве охранника. Самого мурзы среди воинов не было, но зато имелось несколько коней без всадников.
– Ладно, видать сегодня умереть не получится, – Тирц кинул меч в ножны, неуклюже забрался на лошадь, оглянулся на шум приближающейся схватки. – На север гнать пытаются, псы русские. А мы на запад уйдем…
Отряд сорвался с места, и его скакун, не дожидаясь понукания, помчался вместе со всеми. Проскочив мимо крайних шатров, они вырвались в просторную заснеженную степь. Стало видно, что с западной стороны лагеря удалось выскользнуть из-под русского удара довольно многим воинам – и сейчас эти темные точки постепенно сбиваются во все более крупные массы. Еще немного, и под рукой Девлета опять соберется крупная армия – словно и не было только что опустошительного разгрома.
Вдалеке загрохотало.
– Так я и знал, – сплюнул Тирц, натягивая поводья. – Куда-то под пули хотели нас загнать, умники.
– Ты хорошо придумал оставить коней возле лагеря, Менги-нукер, – признал подъехавший ближе Девлет-Гирей. – Только они нас всех и вынесли.
– Я хорошо думал, когда не хотел в зимний поход идти, – огрызнулся Тирц. – Нет, потащились все-таки!
– Весной по размокшей степи коннице не пройти…
– Ну и где она теперь, твоя конница?!
Тирц знал, был совершенно уверен, что простоять незамеченными возле русских рубежей, по эту сторону Дикого Поля не получится. Наверняка или разъезд какой дальний наткнется, или купец слишком близко проедет, или кто из невольников сбежать исхитрится… Но татары каждый год жаловались, что по весне перейти через степь – хуже пытки, что лучше ее по холоду пересечь, а потом уже рядом с русскими землями дождаться, пока стает снег. Ну вот и дождались… Воинов из родов Ширеевых и Аргиновых, судя по всему, загнали в ловушку и сейчас добивают. Гиреевские тысячи, воины в которых принадлежали роду Мансуровых, большей частью уцелели, но потеряли весь скот, шатры, заводных коней – теперь, когда от войска осталось от силы треть, отбить лагерь назад наверняка не удастся. Там кованой конницы вдвое больше, чем татар будет.
– На север поворачивать надо, – злобно сплюнул Тирц. – Коли слишком рано ударим, посевную, может, не сорвем, но хоть что-то сделаем.
– У нас ни обоза, ни заводных коней, ни припасов… – попытался образумить его Девлет-бей, но русский только презрительно хмыкнул:
– А как ты степь собираешься обратно пересекать без обоза, коней и припасов?
– Уходить надо, Менги-нукер, – примирительно напомнил Девлет-Гирей. – Русские сейчас сечу закончат, и на нас повернут. Тогда точно никуда не попадем.
Тирц приподнялся на стременах, оглядел собравшийся отряд. Тысяч пять, не меньше. До Москвы с такими силами не дойдешь, но окраины потрепать получится.
– Назад не пойдем, пока хоть какого-то урона России не причиним, – твердо решил он и пнул пятками свою лошадь.
Собственно, положение оказавшихся в зимней степи татар было не столь уж безнадежным. Кони – если их не гнать постоянно вперед и вперед, вполне могут разрыть снег и выкопать из-под него прошлогоднюю траву. Люди могли зарезать и съесть нескольких скакунов. Вот только требовалось соблюсти два условия: найти топливо для костров чтобы зажарить мясо, и остановиться на месте хоть на пару дней, дабы кони могли поесть.
Здесь, вблизи русской рати, останавливаться новым лагерем было равносильно самоубийству, а потому татарские тысячи продолжали торопливо двигаться на запад, подальше от опасного врага.
К вечеру выяснилось, что московиты про спасшийся отряд не забыли – остановившись в темноте и заворачиваясь в халаты прямо возле лошадиных ног, воины могли наблюдать на ночном небе легкое зарево: это означало, что кто-то движется по их следам и костры, в отличие от татар, жжет без жалости. А потому голодных, замерзших, усталых и невыспавшихся степняков Тирц поднял еще задолго до рассвета и приказал садиться в седла.
Кони, такие же голодные, как и их всадники, двинулись неспешной рысью. Тут ничего не мог поделать даже он – ифрит, нежить, Менги-нукер, как его только не называли! Пусти скакунов в галоп – и через несколько часов пути они просто свалятся от усталости.
– Нам не уйти, Менги-нукер, – услышал он, как рядом кто-то негромко озвучил его мысли.
– Это ты, Алги-мурза? – усмехнулся физик. – Я рад, что ты остался жив.
– У них заводные лошади, торбы с овсом, даже дрова. Они сытые и отдохнувшие…
– Чего ты боишься, татарин? – криво усмехнулся Тирц. – Если нас догонят и перебьют, тебе не нужно будет оправдываться перед Кароки-мурзой за мою смерть. Во всем нужно видеть хорошее, а не плохое.
Татарин отнюдь не считал, что в смерти может быть хоть что-нибудь хорошее, но спорить не рискнул. Вчера он успел схватить кошель и любимую наложницу, так что лишился в лагере только двух шатров, арбы и четверки заводных коней, что паслись с общим табунов в двух днях пути. Обидно, но не разорительно. Он каждый год по два раза ходил с русским в Московию и успел добыть в ней вдесятеро больше, нежели вчера потерял. В конце концов удача не может быть вечной. Иногда Аллах, видя гордыню смертного, может лишить его своей милости… Но ведь не навсегда! Нужно молиться, проявить смирение, пожертвовать бедным достойный закат. А умирать не надо. Если ты умрешь, то как узнаешь, что твои старания не пропали даром?
Прочие воины тоже с надеждой поглядывали в сторону русского. Менги-нукер уже десятый год водил их в набеги на север. Иногда чуть ли не пинками гнал по раскисшим дорогам, иногда заставлял голодать, заводя в выжженную московитскими разъездами осеннюю пересохшую степь, иногда кидал на обороняемые стрельцами валы вслед за глиняными истуканами. Каждый год, по весне, во время сева, и осенью, в дни жатвы русский успешно доводил орду до вражеских поселений и, что немаловажно, так же успешно приводил обратно.
Сейчас, когда только чудо могло спасти усталые тысячи, жалкие остатки разгромленного войска, чуда ждали именно от него.
– К вечеру догонят, – словно невзначай высказался Гумер, десятник Алги-мурзы. – Наши кони от усталости еле ноги переставляют. А русские своих поутру наверняка овсом кормили. И уже дважды с усталых скакунов на заводных пересаживались.
– Найди мне немного весны, Гумер, – криво усмехнулся Тирц, – и тогда я спасу твою никчемную жизнь.
– Где же весну сейчас найдешь, Менги-нукер? – удивленно пожал плечами татарин, на миг забыв о тревоге. – Снег вокруг.
– Вот именно, – кивнул Тирц. – Снег. И не жалуйся в следующий раз, что земля на копытах пудами висит, когда по весне через степь пойдем…
– Еще пойдем… Пойдем… – прошелестели по рядам всадников пробуждающие надежду слова. Раз русский говорит о новых походах, значит, знает, как успешно завершить этот.
Длинная лента из едущих по пятеро в ряд всадников обогнула очередной пологий взгорок. Тирц повернул коня, поднялся на вершину. Осмотрелся по сторонам, ничего интересного не обнаружил. Повернул голову назад. Померещилось, что где-то у горизонта происходит движение. Он прикрыл глаза от солнца ладонью, вгляделся… Нет, не видно. Но рано или поздно там несомненно кто-то появится. Не может не появиться. Вопрос в том, кто успеет найти удачу первым.
Он прихлопнул лошадь ладонью по крупу, и та помчалась вперед, к самым первым рядам. Здесь Тирц перешел на шаг, продолжая посматривать по сторонам в поисках единственного шанса для измученного отряда. Всадники перевалили очередной гребень, спустились в узкую и длинную прогалину. Под копытами непривычно гулко отозвалась земля.
– Стоять! – вскинул физин руку, спрыгнул вниз и торопливо разбросал снег.
Есть! Под толстым слоем снега действительно скрывался неширокий, закованный в лед ручей.
– А ну, слезайте! – скомандовал ближним татарам Тирц. – Лед колите! Весь! Вот от сих и до сих, на сто шагов в длину.
Воины, не очень понимая, чего добивается русский, но все-таки надеясь на его находчивость, принялись кромсать лед кто имеющимися топориками, а кто толстыми острыми ножами. В стороны полетели сверкающие осколки, снег начал темнеть от сочащийся под него воды.
– Что ты делаешь, Менги-нукер? – поинтересовался подъехавший ближе Девлет-Гирей.
– Тепло ищу… – Тирц нервно потер рукой подбородок. – Раз вода течет и не замерзает, значит под ней тепло, так?
Он растолкал воинов, вошел прямо в ручей, по локоть опустил руки в мерзлую воду, выпрямился и довольно захохотал. С пальцев его медленно стекала вниз голубоватая глина.
– Копать, всем копать! – мгновенно понял его мысль бей. – Глину на берег выбрасывайте! Скорее, русские уже близко.
– Ну что, слезай, – оставив нукеров работать, вернулся к своему коню и гарцующей рядом шаманке Тирц. – У нас тут снова намечаются роды. Готовься.
На этот раз тряпками ничего не выстилали – глиняную фигуру выкладывали прямо на снегу. Физик с помощью ножа придавал голове хотя бы приблизительные человеческие формы, а степняки в это время, торопливо таская шлемами и руками грязь из русла на берег, выкладывали руки, туловище, ноги.
– Московиты! Я вижу московитов!
– Вот черт! – Тирц посмотрел на получившиеся под четырехметровым телом куцые двухметровые ножки, но времени доделывать скульптуру до правильных пропорций уже не оставалось: – Ведьма, иди сюда! Начинай!
– Мы… – голос шаманки дрогнул. – Мы оставили суму со всеми моими припасами… В шатре…
– Ва, Аллах… – Алги-мурза, заметно побледнев, вцепился рукой себе в куцую бородку.
– Что Аллах?! – повернул к нему лицо русский. – Нож давай, и шапку. Надеюсь, ведьма, нужные слова ты в шатре не забыла?
«Если из мертвой глины сложить бездыханного человека и наполнить его сердце кровью нежити, то слова жизни смогут оживить даже его…»  Старинная присказка единственного сохранившегося в причерноморских землях древнего степного рода, отзвук неведомых знаний, сгинувших вместе с открывшими их народами под напором юных энергичных цивилизаций. Великая тайна предков, замаскированная под обычную сказку. Сказку, которая остается таковой, пока неожиданно не понимаешь, что нежить – это ты сам. Потому, что человек, которому предстоит родиться только через четыреста пятьдесят лет, не может быть для этого мира нормальным существом.
– Ты не забыла нужные слова, ведьма?
– Нет, ифрит, – покачала шаманка головой и взяла протянутые татарином оружие и войлочный подшлемник. – Много крови впитается…
– Впитается не прольется… Режь!
Стал ясно различим нарастающий дробный конский топот. Судя по звуку, преследователи обтекали сбившийся вокруг Менги-нукера татарский отряд с двух сторон, отрезая пути отхода. Теперь все зависело от того, как станут действовать стрельцы – либо, обнажив сабли, сразу ринутся в атаку, либо спешатся и, сблизившись на расстояние в половину полета стрелы, попытаются расстрелять степняков из пищалей.
Колдунья поднесла под руку Тирца подшлемник, потом резанула ножом наискось по внутренней стороне предплечья. Русский поморщился, но ничего не сказал. Кровь поструилась по пальцам, часто-часто закапала в шапку. Все терпеливо ждали, опасливо оглядываясь на маячащих на ближних взгорках всадников в алых тегиляях.
Наконец подшлемник наполнился почти до краев. Шаманка протянула своему хозяину тряпочку, которую тот сразу прижал к ране, потом пошла к глиняному уродцу. Ударом ножа пробила ему в груди широкую, глубокую дыру, перешла к голове, прорезала глубже щель рта, что-то туда опустила, замазала. Вернулась к груди, вылила всю кровь в приготовленное отверстие, потом бросила туда же всю шапку и замазала ее глиной.
– Они спешиваются, Менги-нукер.
– Вижу, – кивнул Алги-мурзе русский.
Что же, стрельцы поступали вполне разумно. Какой смысл кидаться в атаку и терять людей в сече, если окруженные в заснеженной степи враги не имеют никаких припасов? Немного терпения, и они сами передохнут от холода и бескормицы. А захотят вырваться из кольца – пусть сами кидаются под свинцовый жребий, напарываются грудью на бердыши, подставляют дурные головы под острую сталь.
Женщина подошла к голове коротконогой глиняной фигуре, присела рядом с тем местом, где должно находиться ухо, прошептала что-то одними губами – и отскочила в сторону. В глиняной куче произошли изменения. Некое странное, невидимое глазу, но ощутимое душой превращение. Появилась та неуловимая разница, которая позволяет отличить снятую с овцы шкуру – от шкуры живой овцы, клык оскалившегося волка – от выпавшего зуба, спину затаившейся куропатки – от мертвого камня.
– Где Девлет-Гирей? – русский затянул тряпицей рану на руке, и указал в сторону выстраивающихся между взгорками, ниже по ручью, стрельцов. – Их нужно отвлечь!
– Халил, Аяз, Таки! – послышался срывающийся на крик голос. – Разворачивайте свои сотни! На коней!
Оказывается, его услышали. Да и не удивительно: пятьдесят сотен воинов сгрудились вокруг глиняной фигуры – своей последней надежды на спасение. И поэтому ни один из них не шелохнулся, пока русский не ткнул вытянул в сторону голема своим пальцем, и не скомандовал:
– Вставай!
На протяжении нескольких мгновений ничего не происходило. Потом вязкие, истекающие ледяной водой руки приподнялись и разошлись в стороны.
– Ва-алла! – послышались радостные возгласы. Души воинов снова наполнились отвагой, а тела обрели новые силы. Татары устремились к скакунам, твердо зная: еще немного, один хороший натиск, и они победят.
– Вставай, – повторил Тирц, протягивая руки к голему: плоть от плоти, кровь от крови своей. – Вставай!
Глиняный ребенок послушался – перевалился на живот, оперся о землю руками, поднялся на короткие ножки. Остановился, немного склонил голову набок, словно пытаясь осознать происходящие внутри изменения.
– Иди туда, – показал Тирц в сторону обошедшего татар с севера отряда стрельцов. – Убей их всех!

* * *

Между тем, пришедшие из-под Тулы городовые стрельцы неспешно обустраивали бивуак – расседлывали коней, снимали с их спин сумки, отгоняли скакунов в сторону, дабы катыши свои между людей не валились. Дьяк Петр Иванович Шермов вполне резонно полагал, что татары, которых гнали два дня напролет, просто не имеют сил для натиска на свежий отряд, а потому, отрезав степнякам пятью сотнями воинов пути отхода на юг, и еще пятью сотнями оборонив будущий лагерь, спокойно располагался на длительную стоянку.
Мысленно он прикидывал, что еще одна ночевка в холодной степи без костров и еды лишит врагов последних сил, и завтра он сможет взять их хоть голыми руками, продав полонян в Ельце или Донцове, а хана и его мурз самолично доставит пред царские очи.
Однако в те самые мгновения, когда он, самолично отпустив коню подпругу, кинул повод холопу, взял из его рук медную чарку и опрокинул в горло столь приятную на холодке можжевеловую водку, отерши губы бородой, сотники Девлет-бея Халил, Аяз и Таки уже вели телохранителей Гирея в стремительную атаку. Татары не обнажали клинков – они мчались вперед, торопливо опустошая свои колчаны, выбрасывая одну за другой стрелы в сторону ненавистных красных кафтанов.
Стальные наконечники резали толстое сукно, подбитое паклей, ватой и конским волосом, стучали по широким лезвиям бердышей, застревали в длинных полах, иногда вонзались в лица, заставляя людей вскрикивать от боли либо замертво падать в снег. В сотне шагов от ровного стрелецкого строя степняки начали заворачивать коней – но тут кованые стволы пищалей с оглушительным грохотом выплеснули клубы белого дыма и несчетное количество тяжелых свинцовых капель.
Картечь хищно врезалась во взмыленные бока лошадей и человеческие тела – сразу несколько десятков скакунов неожиданно закувыркались по земле, давя своих всадников. Еще пять или шесть коней не успели перескочить неожиданно возникшее препятствие и тоже слетели с ног. Послышалось жалобное ржание, болезненные крики людей.
Стрельцы, понимая, что начавшие разворот татары сейчас на них не навалятся, опустили пищали прикладами на землю, и принялись рвать патроны, высыпая порох в стволы, накрывая его пыжом и прибивая прикладами. Сверху сыпанули жребий – крупнокалиберную дробь, тоже прижали пыжом. К тому моменту, когда ветер начал развеивать дым, почти все воины были готовы к новому залпу.
Как ни странно, но татары не воспользовались возможностью, чтобы преодолеть залитую кровью полосу между собой и пешими врагами, пока те перезаряжают оружие. Они гарцевали на расстоянии полета стрелы и явно чего-то ожидали, наблюдая, как стелется над заснеженным полем горячий пар, возникающий над вытекающей из множества ран кровью, как один из их сородичей – пышноусый, в островерхом русском шлеме, пытается, зажимая живот, уползти в сторону, дабы его не затоптали свои же во время следующей атаки.
– Ну же, идите сюда! – со смехом крикнул один из молодых стрельцов. – Идите, у нас свинца на всех хватит!
В ответ прилетела и вонзилась в землю у его ног длинная тонкая стрела. Потом еще одна.
– Мало каши ели! – помахал рукой стрелец. – Али баранина ночью холодной была?! Свинину ешь, тогда сила появится!
Не выдержав оскорбления, от татарского отряда отделился всадник, помчался вперед, торопливо выпустив одну за другой сразу три стрелы – но в цель не попал и рванул правый повод, заворачивая коня. Стрелец, опустив пищаль на ратовище бердыша, нажал большим пальцем спуск. Полыхнул порох на полке, вытянулась в сторону тонкая игла уходящего вглубь ствола пламени, оглушительно грохнул выстрел. Однако за то время, пока огонь успел добраться от фитиля до заряда в стволе, всадник успел промчаться несколько шагов, и ни одна из полутора десятка картечин не достала ни до него самого, ни до его лошади.
Тут же выскочил на поле и помчал вдоль стрелецкого строя, на расстоянии сотни саженей, другой лихой воин, громко выкрикивая:
– Русские, сдавайтесь! Погибнете все! Сдавайтесь!
Следом за ним с теми же криками помчался другой татарин. Для пищали, да еще снаряженной картечью, сто саженей – почти три сотни шагов, было далековато и по степнякам никто не стрелял.
– Скачите, скачите, – покачал головой один из стрельцов. – Скачите, пока сила есть. Завтра на карачках ползать станете…

* * *

Дьяк Шермов, услышав выстрелы, недовольно поморщился – нетерпеливые татары рушили все его планы. Они собирались погибнуть сегодня, вместо того, чтобы сдаться завтра. Теперь нужно было либо поднимать стрельцов обратно в седло и бить степняков в спину, коли они навалились на дальний отряд слишком сильно, либо продолжать ждать, если вороги кидаются из стороны в сторону просто в отчаянии и сильной опасности пяти сотням сторожевой заставы нет.
– Салих, еще горячего! – крикнул боярин, поправляя сбившийся с плеча бобровый налатник.
Купленный три года тому назад в Твери узкоглазый холоп понимающе кинулся к суме, наполнил чарку из объемистого бурдюка, поднес барину. Петр Иванович выпил, передернул плечами, привычны жестом промакнул губы кончиком длинной окладистой бороды. Потом, переваливаясь с боку на бок, начал подниматься на ближний пологий холм. Прежде чем решить, как следует поступать, поперва следует своими очами на поле брани взглянуть. Однако с вершины он увидел не степь и перемещающихся по ней воинов, а нескладную коротконогую фигуру, кое-как слепленную из сырой глины, и поднимающуюся навстречу, оставляя за собой мокрые следы.
– А это еще чего? – боярин даже не удивился, увидев голема. Зрелище оказалось столь невероятным, что он просто не поверил своим глазам и отчаянно пытался понять, откуда могло взяться столь странное явление.
Голем тоже остановился, медленно сжал руку в кулак, поднял его над собой и аккуратно опустил на макушку государева дьяка. Склонил голову набок, отвел руку в сторону, с любопытством созерцая исковерканное тело, а потом двинулся дальше.
– Свят, свят, свят… – испуганно закрестились при виде жуткого чудища стрельцы.
Молчаливый глиняный человек, забавно перебирая толстыми короткими ножками, устремился к ним.
– А-а-а!!! – некоторые из воинов, бросая оружие и забыв про стреноженных неподалеку коней, сразу бросились бежать. Кое-кто, торопливо запаливая фитили, стали укладывать пищали на бердыши.
Загрохотали беспорядочные выстрелы – за холмом сидящий на потнике Александр Тирц скривился и зашипел от боли.
Но причиняя боль отцу голема, пули и картечины не наносили никакого видимого вреда самому монстру. Свинцовые шарики со звучным чмоканьем входили в глину – и просто оставались в ней, а уродливый гигант лихорадочно шлепал кулаками по суетящимся вокруг маленьким существам, калеча и убивая недругов.
Самые храбрые из стрельцов пытались рубить ноги глиняного человека бердышами, отхватывая крупные ломти мертвой плоти – но каждый удар бесчувственного гиганта истреблял их десятками, а потому вскоре выжили только те, в сознаниях которых укоренилась лишь одна-единственная мысль: бежать!
– Ко мне… – прошептал, тяжело дыша, Тирц. Боль, мучившая его последние несколько минут, наконец-то отпустила. Это значило, что схватка за холмом закончилась, и голема пора отправлять в другую сторону. Физик не кричал. Он прекрасно знал, что глиняный человек услышит его в любом случае.
– Что ты говоришь, Менги-нукер? – отодвинув шаманку, склонился к русскому Алги-мурза, охранявший его с двумя полусотнями воинов из своего рода.
– Ты, татарин, – схватил его за ворот халата русский, – гони стрельцов. Они бегут. Гони их и руби всех!
Отпустил Алги-мурзу, Тирц улыбнулся, закрыл глаза и мысленно обратился к своему ребенку:
– А ты иди вдоль ручья и убей всех людей в красных одеждах, кого только увидишь.
Спустя несколько минут многотонная махина, с хрустом давя раскиданный возле русла лед, прошагала мимо потника, заставив шаманку пригнуть голову и затаить дыхание. Тирц откинулся на спину и закрыл глаза, приготовившись к новой волне боли.

* * *

– Русские, сдавайтесь! – выкрикнул очередной лихой татарин, и помчался вдоль русского строя с разбойничьим посвистом. Кончики граненых стволов медленно повернулись вслед за ним, но никто опять не выстрелил.
– Русский, в плен иди! На сестер своих посмотришь! Обрюхатить дам! – вконец обнаглевший степняк на этот раз даже не пустил коня вскачь, думая, что находится на безопасном расстоянии – но он не знал, что тяжелая свинцовая пуля летит, может, и не так далеко, как стрела, но зато почти вдвое дальше картечи. И что многие из стрельцов закатали в стволы вместо жребия именно пули.
Б-бах, Ба-бах! Два выстрела громыхнули почти одновременно, и наглый татарин не просто рухнул на землю – он вылетел из седла и шмякнулся в снег почти в пяти шагах за крупом коня.
– Не слышу! – По русским рядам прокатился довольный смешок. – Ближе подъезжай! Не слышу, что говоришь!
В воздухе опять запели стрелы. Но боевой припас степняки, видимо, бросили в разгромленном лагере, имея с собой от силы по колчану, а потому стрелы берегли. Вместо густого смертоносного ливня на русский строй падали лишь отдельные вестницы смерти. Опять зазвякали под ударами наконечников бердыши, опять послышалась ругань и болезненные выкрики – но длиннополые тегиляи уберегали людей от тяжелых ран. Сблизиться на расстояние прямого выстрела, когда целишься врагу точно в грудь, а не метаешь навесные стрелы на пределе дальности степняки боялись.
– Эй, татарин, сюда иди! Тут кто-то золотой потерял. Хватай, не то подберу.
Неожиданно конница всей массой резко качнулась вперед, подалась в стороны и вдоль ручья к стрельцам зашагал, перекачиваясь с боку на бок, словно детский бычок по наклонной дощечке, несуразный уродец. Короткие ноги, похожее на бочку туловище, длинные, едва не волочащиеся по земле руки. Вот только росту в этом уродце было никак не меньше пяти человеческих.
– Господи, спаси помилуй и сохрани грешного раба твоего… – начали креститься стрельцы, но тут послышался уверенный голос сотника:
– В грудь цельтесь нехристю, в грудь! Все вместе готовьтесь! Пали!
Ряды русских воинов жахнули огнем – и странное чудовище, взмахнув своими нелепыми руками, опрокинулось на спину.
– Ур-ра-а-а!!! – радостно закричали воины, отбрасывая пищали и хватаясь за бердыши: – Бей татар! Москва-а-а!!!
Они дружно, в едином порыве ринулись вперед, готовясь опрокинуть, разогнать рыхлую усталую конницу, но тут чудище, опершись руками о землю, село, а потом поднялось на ноги.

* * *

– Мы разгромили их, Менги-нукер! – бей Девлет из рода Гиреевых от полноты чувств натянул поводья, поднимая жеребцы на дыбы. – Мы перебили всех! Аллах свидетель – Алги-мурза со своими сотнями гнал стрельцов едва не до Сейма и порубил не меньше тысячи! Одних коней тысяч десять взяли!
Распластавшийся на попоне Тирц глухо закашлялся, зажимая ворот на груди. Татарин осекся, потом вспомнил:
– У русских мы две палатки тряпичные нашли. Я велел одну для тебя поставить. Туда иди, отдыхай. Что еще пожелаешь? Все сделаю!
– Кровь он опять отдавал, – ответила за хозяина шаманка. – Еды ему нужно горячей. Мяса.
– Хочешь, я вырву для тебя сердце русского воеводы?!
– Обойдусь бараниной, – хрипло ответил Тирц, усаживаясь на попоне. – Нукеры твои целы?
– Меньше полусотни перед стрельцами полегло, – усмехнулся в усы бей. – Про такую победу самому султану отписать не стыдно.
Про десять тысяч воинов чужих крымских родов, попавшихся в западню в зимнем лагере, Девлет-Гирей уже и не вспоминал. То была битва давнишняя, еще вчерашняя, а вот сейчас, на безымянном ручье, они перебили тысячи русских, потеряв всего полсотни нукеров.
– Мяса ему нужно, – перебила бея шаманка.
– Сейчас, распоряжусь. У русских в котомках наверняка что-то есть, – пнул Гирей пятками своего арабского жеребца. Он был слишком рад победе, чтобы заметить грубость рабыни. А может, предпочел сделать вид, что слишком рад. Все-таки, некие слова на ухо глиняному человеку шептала именно она.
На следующее утро Тирц проснулся от холода. Нутряного пронизывающего холода, от которого не могли спасти ни тонкие белые стены палатки, ни две попоны и медвежья шкура, брошенные на снег, ни такая же шкура, лежащая сверху, ни шаманка, вытянувшаяся рядом с ним. Рабыня поступала так почти всегда, когда ему приходилось отдавать свою кровь – грела своим телом. Рабская преданность…
На самом деле, конечно, ей просто некуда было бежать. Она не могла вернуться в свой род, где ее сразу найдут. Да запуганный тамошний мурза сам первый притащит назад взятую десять лет назад грязную колдунью!
Куда еще могла податься шаманка? Шляться бездомной, вечно голодной побирушкой? Сколько месяцев она так протянет? Скорее всего, только до осени – до первых холодов. Как только в степи ударят заморозки – она околеет ближайшей ночью. Уж лучше спасаться от холода…
Тирц с внезапной ясностью осознал, что все его мысли возвращаются к одному и тому же, резко встряхнулся, откинул край шкуры и выбрался из палатки наружу.
Светало. Солнце, пока еще скрытое в искрящейся морозной дымке, только-только выбиралось из-за горизонта. Изо рта, тут же оседая на ворсе малахая мелкими капельками, вырывался густой пар, чуть вдалеке бродило два пегих коня. А может – лошади. Хотя, скорее всего, мерина – жеребцов татары недолюбливали. Во всяком случае – в походы на них не ходили. Разве только Девлет-Гирей выпендривался, да еще один-два мурзы. Впрочем, какая разница? Главное, что вчера степняки разорили русские чересседельные сумки и вдосталь насыпали своим скакунам золотистого ячменя – приговаривая, впрочем, что это очень вредно для лошадиного брюха. Колики от чистого зерна у них случаются.
Поежившись, Тирц двинулся к ручью, вокруг которого вчера разгорелся смертный бой. Холодная ночь заметно изменила казавшийся ввечеру страшным пейзаж: почти черные и неимоверно парившие лужи крови стали просто бурыми пятнами, скорчившиеся в предсмертной муке люди превратились в подобие изваяний – выпученные зрачки покрылись изморозью, на бровях и ресницах осел иней. Никто не ползал, не выл, не молил о смерти, как о последней милости: все подернулось мирной благодатной тишиной.
Впрочем, физика интересовали не люди. Пересеча вчерашнее поле боя, он остановился за спиной голема. Тяжело вздохнул.
Разумеется, как ни был массивен глиняный человек, как долго он не сохранял свою изначальную температуру – но мороз добрался и до него. Влажная глина превратилась в камень, в единый прочный неподвижный монолит. Нет, голем не умер – да и как может умереть и без того мертвая глина? Но теперь до самых оттепелей он стал безнадежно неподвижен. Замерз – а вместе с ним неистребимые муки холода испытывал и его отец.
Может, вместо того, чтобы мучиться еще не меньше полумесяца, испытать однократную, но короткую боль?
Тирц развернулся, направился к стрельцам.
Разумеется, татары успели собрать у них все оружие. В том числе и пищали. Сами степняки подобным оружием не пользовались – лук легче, дальше стреляет, да и с коня с него бить удобнее. Но европейские купцы в Балык-Кае, Кырык-Оре и Солхате охотно покупали боевое оружие всех видов. Почти три тысячи пищальных стволов – целое богатство. А вот берендейки с патронами грабителей не заинтересовали – куда их девать?
Русский открыл одну берендейку, выкатил на ладонь четыре бумажных свертка с пороховым зарядом и свинцовыми пулями. Потом заглянул в другую, третью… И махнул рукой: чтобы собрать порох для хорошего взрыва пришлось бы разворошить патроны всего стрелецкого отряда. Тирц заподозрил, что весна с неизбежными оттепелями наступит раньше.
Он повернул обратно, и вскоре вернулся в лагерь.
Здесь уже наступало утро: татары поднимались, отряхивались, ходили проверять коней, резали солонину, обильно присыпая ее трофейной солью с перцем. Сотники отправляли разъезды сменить ночную стражу. Дымком пахло только от палаток – двух на весь лагерь. Это нукеры пытались согреть воду для бея и шаманка запекала для своего хозяина шмат лошадиного мяса.
– Рад видеть тебя, Менги-нукер, – Девлет-Гирей вышел из палатки одетым только в тонкие шелковые шаровары и овчинную душегрейку. – Ты ходил на поле боя?
– Да, – кивнул Тирц. – Увидеть его вчера мне не удалось.
– Это была великая битва, Менги-нукер! Теперь нам не стыдно возвращаться в Крым. Есть чего показать Кароки-мурзе, чем похвалиться перед беями, что сменять у купцов на звонкое серебро.
– Это потом, – покачал головой физик.
– Что «потом»? – не понял татарин.
– Хвастаться будем потом. Март на дворе, весна. Скоро посевная. Пора идти на Россию.
– Да у нас… У нас даже обоза нет, – развел руками бей. – Ни шатров, ни повозок.
– Возьмем в русских землях.
– Мои нукеры устали.
– Они успеют отдохнуть в пути.
– У нас мало сил!
– Вполне достаточно, чтобы разогнать русских по лесам и крепостям.
– Но зачем?! Мы одержали победу и взяли достаточно добычи, чтобы с честью вернуться назад! Зачем?
– Ты и Кароки-мурза обещали мне, что каждую весну и каждую осень бы будем ходить в набег на Россию, – холодно напомнил Тирц. – Весна наступает.
– Но почему не пропустить одну весну? Что от этого изменится?
– Русские смогут посеять хлеб. И смогут собрать хотя бы часть. И тогда они избавятся от голода.
Менги-нукер смотрел не на бея, а куда-то ему за левое ухо, отчего татарин чувствовал себя очень неуютно.
– Ты говоришь это уже десять лет! – повысил голос бей. – Ты обещал, что через десять лет Московия рухнет, а я сяду на своем законном русском троне. Ну и где обещанный трон?!
– Ты хочешь, чтобы русские принесли его тебе прямо сюда? – поморщился Тирц. – Россия уже качается и вот-вот упадет. Достаточно хорошего, сильного удара. Ее нужно бить постоянно, иначе она оправится за один-два года.
– Со мной осталось всего пять тысяч всадников, Менги-нукер, – покачал головой бей. – Они храбрые воины, но их не хватит для такого сильного удара, чтобы покорить Московию…
– Мы все равно пойдем туда, – отчеканил Тирц, глядя Гирею прямо в глаза, – мы станем ходить туда осенью и весной даже если из всей армии останусь я один!

Глава 2
Дыханье империи

Серпуховская дорога повернула в чистую березовую рощу, и кавалькада всадников бесшумно понеслась между покрытыми инеем стволами. Широкий тракт, снег на котором успели мелко перемолоть тысячи копыт и сотни санных полозьев, принимал в себя удары копыт без единого звука, и создавалось впечатление, что мчащийся отряд нереален, что это всего лишь призраки, выплывшие из потустороннего мира на залитый ярким зимним солнцем свет.
Встречные смерды останавливали повозки, низко кланялись, ломая шапки. Некоторые крестились, дивясь странному зрелищу: два десятка отроков одетых в яркие синие, малиновые, зеленые и желтые зипуны, подбитые куньим, енотовым, соболиным мехом, в атласных шароварах и шитых катурлином валенках, на хороших конях, в дорогих беличьих шапках, средь которых так же скачет во весь опор монах в обычной потертой суконной рясе, опоясанный толстой пеньковой веревкой, с натянутым на голову капюшоном.
Как оказался монах в числе явно небедных бояр или княжеских холопов? Если схватили по навету, или приглашен к кому-то из бояр – почему везут его не в санях, почему верхом мчится, словно брошенный супротив заговорщика государев кромешник? Оружия при нем нет, головы собачей или метлы у седла – тоже. А коли черноризинец божий сам куда-то путь держит – откуда у него такая свита?
Следом за отрядом мчался налегке табун из полусотни лошадей, который и вовсе ставил смердов в тупик: зачем заводные кони на проезжем тракте, коли на каждом яме путников ждет две-три сотни свежих, отдохнувших коней? Разве только князья али купцы богатые, породистых личных скакунов казенным предпочитающие, роскошь такую себе позволить могли…
Вытянувшись в узкую струйку, отряд обогнал по середине дороги длинный обоз, груженый рыбой, несколько замедлил шаг, снова собираясь в плотную группу – монах оказался в самой середине – после чего опять перешел на стремительный безжалостный галоп.
Купец, опустивший было руку на кнут, вздохнул с облегчением и перекрестился: он прекрасно знал, что у внешне безоружных, мирных людей в рукавах или за пазухой несомненно находились легкие, но смертоносные кистени – кто же на Руси без кистеня из дома выходит? А коли засапожные ножи к этому добавить, да плети треххвостки – и понимающему человеку становилось понятно, что никаким станишникам, татарам, али иным душегубам к этим молодцам лучше не приближаться. Да и одинокому путнику – тоже.
Знал бы купец, что в сумках у всадников упрятаны стальные пищали с кремневыми колесцовыми замками! Вовсе предпочел бы отъехать от греха прочь с дороги…
Кавалькада перешла на рысь, около версты прошла обычным широким наметом, после чего втянулась на обширный двор дорожного яма – темного, в два жилья, бревенчатого дома, ближний угол которого успел слегка просесть, нескольких навесов для коней и сена и обширный скотный двор.
Путники спешились. Один из них подбежал к монаху, принял поводья коня, отпустил поводья, снял седло, потник. Прихватив пук соломы, принялся вычищать от пены коричневатую шкуру. Монах, потягиваясь и поводя плечами, двинулся по двору. Опасливо обойдя лошадей стороной, он приблизился к кузнице, из распахнутой двери которой слышалось мерное звяканье, некоторое время наблюдал за происходящим внутри, потом поднял глаза к небу.
– У них есть утка в кислой капусте, барин, – подошел отрок в малиновом зипуне с желтым шнуром на швах, – копченый гусь, вареная убоина, запеченные молочные поросята, солонина, бараний окорок, правда, еще сырой, холодная осетрина, семга, печеный судак, курица, сорочинская ярмарка, греча с грибами, копченая кумжа…
Холоп запнулся, пытаясь припомнить, что еще имеется в местном меню.
– Ты знаешь, что завтра восьмое марта, Антип? – поинтересовался монах, глядя на покачивающиеся на ветру ветки.
– Да, барин, помню, – кивнул парень.
– Я все никак привыкнуть не могу. Восьмое марта, а всем все по барабану. Никто не бегает, не суетится. Мимозой на углах никто не торгует.
– Да, барин, – на всякий случай поддакнул холоп.
Монах опустил взгляд на него, укоризненно покачал головой. Вздохнул:
– Кумжу буду копченую, и гречу с грибами.
– А нам что спросить?
– Да ешьте что хотите, – отмахнулся монах.
Довольный ответом отрок убежал. Вскоре молодые парни выволокли из дома длинный сосновый стол, споро накрыли его вынутой из сумы скатертью, поставили серебряный кубок, небольшой графин чуть розоватого стекла, пару широких фарфоровых тарелок, похожих на драгоценные китайские.
Следом из дверей вышел грузный бородатый простоволосый мужик с густой черной бородой, в толстой душегрейке, с расстегнутой на груди темно-коричневой косовороткой, расстегнутой на груди. На шее поблескивало широкое, в три пальца, украшенное алыми яхонтами колье. Коричневые шаровары из тонкой шерсти опускались до мягких войлочных туфель, подшитых кожей.
За мужиком выбралась женщина с ковшом в руках. Такая же дородная, одета она была куда сложнее: на волосах лежал тонкий батистовый, но шитый жемчугом платок, из-под которого выглядывала красная шелковая сетка, все это прикрывала парчовая шапка с меховой обивкой. Широкое пурпурное платье, опашню, украшали длинные, до земли рукава. Расстегнутое впереди, платье позволяло увидеть еще пару слоев шелковой ткани и атласа, причем на каждой из одежд поблескивали какие-то дорогие самоцветы и жемчуга. С ушей свисали золотые серьги, с шеи – несколько нитей разных бус и ожерелий. Оставалось загадкой, как несчастной бабе удается устоять на ногах под этакой грудой сокровищ.
– Стефан Первушин я, – широко перекрестившись, поклонился монаху мужик. – Милостью государя целовальник, смотритель за здешним ямом. Не желаете сбитеню горячего с дороги?
– Отчего же не выпить, – путник откинул капюшон и тряхнул коротко стриженными волосами. – С удовольствием.
Хозяйка вздрогнула от неожиданности, увидев гладко выбритое, а потому показавшееся очень молодым лицо, потом спохватилась, протянула корец. Монах жадно осушил посудину, дохнул особенно густым после горячего напитка паром.
– Спасибо, вкусная вещь, – вернул он корец женщине. – А скажи, хозяин, отчего у тебя угол у дома покосился? Почему не поправишь?
– Дык, – пожал плечами Первушин, – Как пожар будет, так потом ровно и отстрою. Чего лишний раз дом ворошить?
– Давно, что ли, пожара не случалось?
– Уж годков тридцать Бог милует, – торопливо перекрестился хозяин. – Долго ужо.
– От, бред… российский, – рассмеялся монах. – И понимаю, что бардак и лень, и разозлиться не могу.
Тем временем холопы накрыли стол, принесли скамью.
– Садись, барин, – пригласил Антип, кинув рядом с тарелкой чистую сатиновую тряпицу.
– Отчего в дом не войдешь… э-э-э… – смотритель яма задумался, не зная как обратиться, но быстро вывернулся: – Гость дорогой?
– Взопреть в тепле боюсь, – монах уселся за стол. – Дорога еще дальняя. Кстати, холопы мои что заказали?
– Поросят молочных…
– От, засранцы, – покачал головой гость, придвигая к себе тарелку с красной копченой рыбой. – Совсем не берегут хозяйского кармана.
– Может, водочки яблочной или сливовой доставить для согрева? Али романеи?
– Нет, ни к чему это, – покачал головой монах. – А сбитеню еще принеси, понравился.
Подкрепившись, холопы перекинули седла на скакунов, шедших до яма налегке, один из отроков кинул низко поклонившемуся мужику пару монет, после чего гости дружно поднялись в седла и, сразу перейдя в галоп, вылетели за ворота, едва не своротив с дороги груженые длинными тюками сукна сани.
С каждой верстой движение на тракте становилось все более и более оживленным. Сани и редкие телеги ехали уже по три ряда в каждую сторону, однако то и дело случались заторы – особенно перед поворотами к стоящим по сторонам дымящим трубами деревням и каменным монастырям с хищно выглядывающими из бойниц пушечными стволами. Холопы все чаще брались за плети, расчищая путь – отгоняя в стороны мужицкие и купеческие повозки, грозно рыкая на медленно едущих всадников, отчаянно ругаясь со столь же наглыми ямщиками и нещадно стегая чужих лошадей.
Ямщики и возничие, привыкшие к подобному обхождению на московских дорогах, спорили, но дорогу уступали, крутя головами и пытаясь угадать, какого князя или боярина везут в столицу отроки. Однако скромный монах их внимания не привлекал, а потому они так и оставались позади в полном недоумении.
В самой Москве стало неожиданно легко – въехавшие в ворота повозки распределились по многочисленным улицам с куда менее оживленным движением. Правда, привыкшие к кристальному воздуху дубовых и кленовых рощ по берегам Осетра холопы, да и их хозяин один за другим стали заходиться в кашле. В воздухе постоянно висел запах гари – дымы поднимались из тысяч и тысяч труб, повисая над городом, оседая вниз. Снег московских улиц и не подозревал, что где-то в иных местах он бывал белым. Многочисленные ноги москвичей и их скота давно перемешали его в однородную массу с черной сажей, коровьими лепешками, лошадиными катышами и прочими прелестями живущей в «экологически чистом мире» цивилизации. В результате снег приобрел не только цвет гнилой древесины, но и столь ядовитый запах, что монах, зажав нос, выдохнул свою сокровенную мечту:
– Скорей бы хоть дизельные машины изобрели!
Холопы, хотя и кашляли, но воспринимали неудобство как неизбежную черту любого города, а потому не роптали, и продолжали скачку по широким улицам, предоставляя прохожим самим уворачиваться от тяжелых лошадей.
Наконец отряд выехал к знакомым воротам – всадники спешились и один из холопов громко постучал рукоятью кнута в толстые створки:
– Эй, открывайте!
– Кто такие? – почти сразу откликнулся изнутри хриплый голос.
– Боярин Константин Алексеевич Росин с боярским сыном Толбузиным братчину составить хочет! – нахально ответил холоп и отъехал в сторону.
Во дворе надолго наступила тишина, потом загрохотал тяжелый засов, створки распахнулись, и гости увидели запахнувшегося в кунью шубу хозяина дома. Чуть поодаль от него стояла дворня, причем кое у кого, в руках имелись оглобли и вилы. Окинув взглядом отроков в ярких зипунах, Андрей Толбузин не без труда выглядел среди них скромного черноризника, расхохотался и шагнул навстречу, раскрыв объятия:
– Здрав будь, Константин Алексеевич! Да ты, никак, по гроб жизни собрался в рясе ходить?
– Сами научили, – усмехнулся в ответ Росин и обнял пахнущего солеными огурцами опричника. – Опять же растолстел я в последние годы, а под ней не видно.
– Ну, входи, входи, – не разжимая объятий, хозяин оглянулся на дворню: – Коней принять, людей в людскую проводить, накормить от пуза. Баню истопить. Каждому по чарке водки! Разрешаю…
Толбузин проводил гостя в трапезную, к уже накрытому столу. Ради постной среды и угощение здесь имелось более чем скромное: капуста, огурцы, рассыпчатая рисовая каша, которую пока еще называли просто сарацинской, плавающие в маринаде с чесноком грибы. Единственным украшением, способном порадовать голодного человека, являлся остроносый осетр, изогнувшийся на овальном оловянном блюде.
– Софья, – крикнул опричник, стукнув кулаком по столу. – Водки гостю принеси, замерз с дороги!
Он приподнял маленькую тафью, похожую на вышитую и украшенную рубинами и изумрудами тюбетейку, пригладил гладко бритую голову, на которой только-только начала проступать жесткая щетина и тихо добавил:
– Да и я согреюсь… Ты угощайся, Константин Алексеевич. Сам только к столу сел, ничего откушать не успел. Да и о себе расскажи: как живешь, чем? Как мануфактуры твои, под Тулой поставленные, как Анастасия, государем даренная?
– Вроде неплохо, боярин Андрей, – жадно косясь на осетра, Костя тем не менее потянулся к грибам, не решаясь разделывать рыбину раньше хозяина. – Да чего там неплохо – хорошо живем, Бога гневить не стану. Чугун я потихоньку лить все-таки начал. В усадьбе печь поставил, под защиту китайской стены. На стволы пока не замахиваюсь, но ядра чугунные пушкарский приказ покупает все, сколько сделать успеваю. Монахи, правда, осерчали. Сказывали, у них подряд отбил. Пришлось им два колокола отлить. Железо, что при мельнице водяной куют, тоже купцы расхватывают, благо дешево отдаю. Скобы там, гвозди, сохи, рогатины, наконечники для стрел – чего завсегда у нас не хватает.
– Псковичи и новгородцы еще не жаловались? – ухмыльнулся опричник. – Это ты уже у них покупателей увел.
– Пусть жалуются, – небрежно отмахнулся Росин. – Головой надо больше, а не молотком работать. Вот… Со стеклом, правда, хуже. Не хотят почему-то соседи окна стеклить, по старинке обходятся. Приходится дурака валять, и цветное делать. Его берут, на витражи. А порох мой подьячему стрелецкого приказа почему-то не нравится. Вот уж не знаю, почему.
– Ему не порох, ему бакшиш наверное не нравится, – покачал головой боярин Андрей. – Добавь чуток серебра, сразу порох-то твой и распробует…
– Попа у дьяка слипнется, – гнусно ухмыльнулся Росин. – Я уже пятнадцать пудов казакам на Дон продал. Коли Стрелецкий приказ зелье забраковал, так оно уже как бы и не порох. Указ государев для него уже не указ.
– Хитер ты, Константин Алексеевич, хитер, – одобрительно покачал головой опричник. – Хотя, казаков зельем снабдить – дело нужное, государь карать не станет. Супруга-то как? Здорова ли? Дети как?
– Двоих уродили, слава Богу, – от страшного воспоминания Росин аж вспотел. – Ни врачей, ни больницы. Вместо чистого белья – повитуха мох болотный приволокла. Но ничего, справилась Настенька. Кстати, боярин, восьмое марта завтра.
– Ну и что? – не понял опричник.
– Я каждый год Насте в день восьмого марта подарок какой-нибудь делаю. Вот, думаю, чего бы можно купить красивого, коли уж все равно в Москву приехал?
– Ай, Константин Алексеевич, Константин Алексеевич, – укоризненно поцокал языком боярский сын Толбузин. – Ты Домострой государев читал? Там супругу с любовью и благожелательностью плетью привечать указано, а ты подарки делаешь… Как же ж так?
– А вот так, – пожал плечами Росин. – Женщин бить не приучен. Не хочу.
– Это и правильно, – неожиданно легко согласился опричник. – У Сильвестра временами помутнение находит. «Мы управляем миром, а женщины нами», как говорили наши учителя еще во втором Риме. У наших предков вира за смерть женщины испокон веков куда больше, нежели за мужа была; государь недавним указом запретил мужьям требовать, чтобы жены имущество свое на них отписывали. А ему лишь бы палкой кого огреть. Ехал бы в свою Лифляндию, да схизматиков бил, коли так хочется… Софья!!!
– Несу… – в трапезную вошла худощавая женщина в платье из синего сукна ниже колен, головной убор которой заменял большой костяной гребень. Поставила на стол пять медных кувшинчиков тонкой чеканки, две медные же рюмки. Не утерпев, добавила: – Среда сегодня, боярин. Пост.
– Ступай, – отмахнулся опричник и что-то запел себе под нос водя указательным пальцем с одного кувшинчика на другой. – Э-э-э… Анисовую!
Он разлил водку по чаркам и они, наконец-то, выпили.
– Сам-то почто не женился, боярин? – Росин опять потянулся к грибам.
– Служба… Самому невесту искать недосуг, государь пока не озаботился. Хотя, думаю, ужо пора. Тридцать годков под Богом хожу, самое время остепениться. А то Сильвестр давно косо смотрит, царю шепчет на ухо что-то. Два раза проповеди про содомию читать пытался. Он вообще окромя как про содомию ни о чем думать не может. Даже государю о прошлом годе письмо с предостережениями прислал, но тот его к себе призвал и долго ругал словами нехорошими. В монастырь Соловецкий обещал послать для излечения от дурных помыслов… За государя вишневую нужно опробовать…
Боярский сын снова разлил водку по рюмкам. Они выпили за здоровье Ивана Васильевича и, отдельно, за долгие ему лета.
– Так как на счет подарка красивого для Насти моей? – напомнил гость.
– Ну, это у нас несложно, Константин Алексеевич, – кивнул Толбузин. – Нынешним летом два ювелира венецианских лавки возле Кремля открыли. Дивной красоты вещицы чеканят. А самоцветы так в золото и серебро ставят, что непонятно, на чем и держатся. В Китай-городе мастерскую кружевную немцы какие-то открыли. Из Лиона, сказывают приехали.
– Может, французы? – засомневался Росин.
– Немцы, немцы, – уверенно мотнул головой опричник. – Языка нашего не разумеют, а соседям-купцам сильно жаловались, что в стране у них одни схизматики других начали резать со страшной яростью, ни детей малых, ни стариков не щадя. Страсти жуткие, бают, сказывали. Татары краше схизматиков от рассказов тех кажутся, хоть и басурмане.
– Это да, – кивнул Росин. – Мусульмане хотя бы никогда и никого не убивали во имя веры. По крайней мере, сейчас. А здесь, у нас что происходит, боярин Андрей? А то тоже слухи ползут странные…
– Много чего происходит, Константин Алексеевич, – тяжело вздохнул опричник, разлил по рюмкам водку из третьего кувшинчика, поднял свою чарку и поднес к глазам. – Государь указом своим продажу вина и водки во всей Москве запретил, разрешив сие лишь в одной слободе. Ныне смерды ее только так уже и называют: Наливки. А по Руси наказал запретить отрокам и женщинам входить в кабаки под любым предлогом, дабы к зелью сему не приучались…
Боярский сын опрокинул чарку в рот и тут же наполнил ее снова.
– Еще государь задумал силы страны нашей преумножить, самый корень ее укрепив. Воевод, на кормление в волостях посаженных, он от власти отстранил, наказав людям вместо них самим себе старост на местах выбирать. Чтобы верили им, в корысти не обвиняли, а коли воровать начнут – так и снимали сами, до государя дела сего не доводя. Школы приходские открывать приказал… Ну, это ты, Константин Алексеевич, знаешь… В войске русском местничество запретить решил. Потому, как перед лицом ворога страшного бояре нередко споры затевали, чей род старше, и кому ратями командовать, а кому подчиняться покорно… И пока споры сии шли, рати наши биты не раз бывали – потому, как власти в них не имелось, и один воевода другому помощи оказывать не желал. Суды вершить запретил без советчиков, честными людьми, смердами и ремесленниками, из своих рядов избранных. Смердов запретил на любые работы с земли уводить, а на дела иные только вольных работников указал нанимать. Из вольных же людей государь стрельцов набирает, огненным боем воевать наученных, и всех их под свою руку берет, на волю боярскую или княжескую передать не желает. А потому в последние годы тяжко Ивану Васильевичу нашему приходится, ох как тяжко. Ненависть вокруг себя видит, одну только ненависть, предательство и ярость дикую!
Толбузин снова выпил.
– Но почему же ненависть? – не понял Росин. – Дело-то нужное делает, святое. Землю русскую закрепляет.
– А потому ненависть, – хмуро сообщил опричник, – что укрепляет царь корень земли русской, основу основ страны нашей: смердам-пахарям воли и защиты своей добавляет, да простым боярам, кровь на рубежах проливающим, прибавляет спокойствия за уделы свои. А отнимает волю эту он от князей родовитых, да бояр думских. Не могут они ныне на волости сидеть, и царским именем чужие судьбы решать, за мзду, лихоимцами данную, чужое добро и землю из рук в руки отдавать. Не могут, дураками уродившись, полками стрелецкими или боярскими командовать только благодаря храбрости предков далеких. Ныне государь от них самих храбрость эту и ум выказать требует. От того и бесятся князья и думцы наши. Дошло до того, что волю царскую признавать не хотят. Убить его несколько раз пытались, царицу Анастасию отравили. К князю литовскому бегут и умышляют его войной на Москву идти, помощь в деле сием обещая. Татарским отрядам броды и тайные броды вглубь Руси указывают.
– Не может быть!
– Еще как может! – опричник снова выпил. – Александр Горбатый-Шуйский славного древнего рода вместе с сыном в заговоре участие приняли, Петр Ховрин, окольничий Головин, которому царь, как себе верил, Иван Сухой-Кашин, Петр Горенский, Дмитрий Шевырев… – Толбузин перекрестился. – Господи Боже, такие люди, что и поверить нельзя! Иван Яковлев, Михайло Воротынский на кресте клялись, что злоумышлять более не станут, и прощены были. Лев Салтыков, родич жены твоей, Иван Охлябинин, Василий Серебряный – тоже. Однажды государь настолько измучился от борьбы такой, и явной, и тайной, и подлой, что даже бросить все решил и в слободу Александровскую уехал, но мы его умолил одуматься и Русь на растерзание подлым лисам и псам литовским не оставлять. Ныне государь так решил поступить: страну нашу надвое делит, и те, кто верен ему, кто жизнь новую установить хочет, пусть к нему на службу присягает и в земли, опричные от прочих, переселиться может. А все прочие, о себе, а не Руси пекущиеся, пусть в старом мире, в земстве старом остаются. Может, хоть теперь предатели умышлять против жизни и власти государевой перестанут. Пусть по своей воле, по старине пока обитают. Обождем немного, там увидим, у кого дело заладится, кто дохода больше в казну даст и войско сильнее супротив врагов выставить сможет.
– Может и верно это, – кивнул Росин, тоже выпил и потянулся к осетру, решив плюнуть на приличия. – Да только странно это, свою страну самому надвое делить.
– Уж лучше своей волей поделиться и вместе жить, нежели, подобно немцам французским, между собой, на своей земле кровь проливать, брат на брата войной идти, смерть в семьях древних учинять. Государь милостив. Он не крови хочет, он желает Русь, Господом ему на попечение доверенную, сильной сделать. Дабы ворогов не боялась более, и будущего своего не страшилась.
– Может, и верно государь поступил, – снова кивнул Росин. – Интересно, а меня вместе с землями и мануфактурами куда отписали? Земству, или опричнине?
– А сам ты чего хочешь? – дернул себя за бороду опричник. – По старому обычаю жить, или к государю податься?
– Ну, – задумчиво глядя на шершавый бок рыбины, Росин обнажил свой тонкий обеденный нож. – Понимаешь, боярин, в детстве меня учили, что свобода и демократия – это хорошо, а феодализм и тирания – это плохо. Я, конечно, понимаю, что демократия со свободой – понятия в высшей степени пошлые и замызганные множеством уродов, но тем не менее… Разбираться с начальствующими дураками мне еще до переезда сюда надоело. Не хватает еще, чтобы они помимо должности родовитостью гордились. Короче, боярин Андрей, я с вами. Царь мне дороже предателей, быть на одной стороне с князем Курбским я не хочу.
– Я так и думал, – боярский сын потянулся к четвертому кувшинчику. – Не даром и Зализа, и сам я за тебя перед Иваном Васильевичем поручились. Давай за это настойки зверобоевой с тобой отпробуем. За Русь!
– За Русь, – согласился Росин, выпил водку одним глотком, после чего наконец-то вонзил свой нож рыбе в бок, выворачивая себе из ее спины шмат белого рассыпчатого мяса. – Ты меня завтра к ювелирам итальянским проводишь, боярин Андрей? Хочу что-нибудь благоверной своей присмотреть.
– К венецианским? – уточнил опричник. – Нет, не провожу. К государю завтра поедем, он тебя ждет. Али ты думал, я тебя в Москву вызывал токмо ради вопрос этот задать? Нет, дел на Руси и иных хватает немало.

* * *

В Кремль они отправились сразу поутру, позавтракав на скорую руку и выпив по паре глотков терпкого немецкого вина. Росина сразу насторожила, что вместо положенных по обычаю роскошных, запряженных цугом саней, они отправились к царю верхом, в сопровождении всего двух толбузинских холопов, однако он не стал задавать глупых вопросов или пытаться отвертеться от поездки. Уж коли решил поверить в правителя – нужно довериться ему целиком и полностью. Когда собственного начальника в предательстве подозреваешь, какая может быть служба? Виляние одно и постоянное оглядывание назад – не готовят ли удара в спину? А идти вперед, постоянно оглядываясь за спину, дело невозможное.
Влетев на царский двор, остановились они так же не у парадного крыльца, множеством арок уходящего на второй этаж, а сбоку, у неприметной двери, никем даже не охраняемой.
Андрей Толбузин, оставив скакунов слугам, пошел вперед, уверенно поворачивая в узких темных коридорах. Завел в какой-то угол, по винтовой лестнице, освещенной узкими бойницами, забранными слюдой, поднялся наверх.
– Стекла бы у меня купили, боярин Андрей, – посоветовал Росин. – И внутри светлее бы стало, и видно, что снаружи делается.
– Баловство одно эти стекла, – хмыкнул опричник. – Дорогие больно, и прозрачные. Голытьбу уличную соблазняют внутрь заглядывать. А коли во двор ставить: так чего я во дворе своем не видел? Можно и слюдой обойтись.
– А холодно чего во дворце?
– Так оно и легче, – на этот раз Толбузин широко улыбнулся, покосившись на скромную потертую рясу спутника. – Все одно, гости сюда только в шубах дорогих да жарких ходят.
Росин промолчал, сведя руки и засунув ладони в широкие рукава. Дохнул – но пар изо рта не пошел. Видимо, печи в царском дворце все-таки топили.
– Не прогреть его нынешней зимой, – неожиданно признал опричник. – Вымерз насквозь, пока государь в Александровской слободе был. Теперь до весны…
Они повернули из коридора в обширную комнату, где на лавках сидело несколько одетых в броню бояр. Здесь стало заметно теплее, и Росин даже выпустил ладони наружу. Один из воинов встал, но Толбузин широко развел руки в стороны, показывая, что оружия при нем нет, и старший караула махнул рукой:
– Ладно. А ждет ли?
– Ждет, – кивнул опричник и спокойно двинулся дальше, к низкой узкой двери рядом с печью, перед которой лежала высокая охапка дров. По всей видимости, боярский сын Андрей Толбузин пользовался здесь непререкаемым авторитетом, поскольку слова его оказалось достаточно, и никто из бояр не счел нужным поинтересоваться, что за монах идет с ним к царю.
Низко поклонившись притолоке, Костя шагнул в дверь следом за опричником, и оказался в узенькой келье шириной метра в три, и длиной около пяти. По стенам до низкого – в полтора роста – потолка возвышались книжные полки, заставленные толстыми фолиантами с кожаными переплетами, заваленные множеством свитков. Не забитые, а просто заполненные – с таким расчетом, чтобы нужную книгу или документ было легко найти и извлечь.
Дальний конец комнаты упирался в большое окно, закрытое заправленными в небольшие рамочки слюдяными пластинами. Перед окном стоял тяжелый дубовый стол за которым, на кресле с матерчатым сидением и матерчатой спинкой сидел монах в длинной черной рясе и кожаном клобуке.
– Мы здесь, государь, – тихо сообщил Толбузин.
– Подожди, – кивнул монах, громко чиркая гусиным в лежащем перед ним свитке. Время от времени он с тихим шуршанием проматывал свиток дальше. Шуршание получалось куда более тихим, нежели яростное царапанье кончиком пера по бумаге. Наконец последняя точка была поставлена, и хозяин кабинета отложил свиток на край стола с командой: – Переписать.
Хотя к кому он обращался, было совершенно непонятно.
Монах встал, кивнул низко склонившемуся опричнику, с интересом оглядел гостя.
– Никак все еще в моем наряде гуляешь, Константин Алексеевич?
– С царского плеча, государь, – парировал Росин. – Выбрасывать грех.
– Каковы заслуги, такова и шуба.
Костя моментально заткнулся. Уж не ему, получившему царской волей невесту с приданным на сотни тысяч новгородских рублей, тявкать на счет неподаренной одежонки. Особенно учитывая, что невеста оказалась молодой, красивой и жадной на ласку. И ныне уже родила ему сына и дочь.
Царь Иван Васильевич, что вскоре получит прозвище «Грозный», после их последней встречи весьма возмужал. Вроде, даже ростом прибавил, почти сравнявшись с Росиным. Выпрямившись, оказался строен и красив; имел высокие плечи, широкую грудь, прекрасные волосы, выпирающие из-под клобука, длинные усы, но короткую бороденку. Сейчас, глядя в упор, Костя с хорошо различал римский нос, небольшие светло-серые глаза. Да и вообще, лицо было приятное, незлобное.
– Ты говорил ему, Андрей?
– Нет, государь.
– Так скажи… – и царь снова уселся за стол, притянув к себе еще несколько листов писчей бумаги.
– Мы каждый год сражаемся с крымскими татарами, – голос опричника вынудил Росина отвести глаз от правителя страны на собеседника. – Вот уже почти десять лет каждый год доходят известия о том, что Девлет-Гирей напал на наши рубежи то с одной стороны, то с другой. Иногда кажется, что крымским ханом уже давно стал именно он, а не Сахыб, который уверяет нас в своей дружбе.
– Насколько я помню, – ответил Росин, – Русь воевала с крымскими татарами всегда.
– Но не так! – скрипнул зубами боярский сын Толбузин. – Последние годы татары налетают на наши рубежи дважды в год, весной во время посевной и осенью во время сбора урожая. Уже десятый год на южных землях мы не можем собрать никаких хлебов! Даже если татары и не добираются до смердов, то они все равно пугают их, не дают выйти на поля! Цена на зерно выросла вдвое, а на юге – впятеро супротив обычного. Смерды со страха бегут на восток, в новые земли. Что смерды – бояре и помещики забыли вкус хлеба, считая каждый испеченный кусок за чудо и праздник. Мы теряем южные рубежи, Константин Алексеевич! Оттуда начинают бежать даже литвины и поляки, что переселились на наши земли, спасаясь от европейского дикарства и жестокости.
– Так вы что, просто смотрели и ждали?
Опричник покосился на читающего бумаги царя. Тот кивнул.
– Каждый год казакам на Дон по два-три десятка стругов спускаем, Константин Алексеевич, – начал перечислять Андрей Толбузин. – В Казани и Костроме артели за казенные деньги их строят, и по Волге, а потом волоком на Дон отправляют. Сабли и пищали им посылаем, хлеб, сукно, свинец. Лишь бы дело делали, покоя туркам не давали, удары, Руси предназначенные, на себя отводили. Три года назад дьяк Ржевский был в набег на становья татарские отправлен, ему три сотни казаков днепровских придано. Данила Адашев туда же с казаками донскими ходил, урон причинил немалый и полону русского, сказывали, тысяч десять освободил. Черту засечную от Козельска до Алатыря поставили, на Оке, в Серпухов, Коломну, Каширу, Калугу, Дедилов, Пронск, Михайлов, Ряжск, Мценск, Болхов, Одоев каженный год детей боярских и стрельцов по шестьдесят тысяч выставляем. Дубы в степи сажаем верстах в двадцати друг от друга, дабы дозоры на них выставлять, когда вырастут. Людишкам, что с земель западных, от ляхов, немцев, князя литовского в пределы московские бегут, указом государевым предписано по пять рублей выдавать на хозяйство. Коня, корову давать, землю отрезать, дабы рубежи русские на юге заселяли и службу ратную несли. За годы последние сто тысяч рублев казна потратила, двадцать тысяч людей новых в реестр записалось. Князю Дмитрию Вишневскому жалование положено и дети боярские дадены, а он на Хортицком острове, на Днепре, крепость поставил, и крымские кочевища оттуда воевать ходит.
Толбузин перевел дух:
– Мы не ждем со склоненной выей милостей татарских, Константин Алексеевич. Все силы государства нашего кладем, дабы от заразы этой избавиться, паразита, кровопицы, что к телу страны нашей присосался и ничего, кроме как земли наши грабить и людей в рабство красть делать не желает, – опричник рубанул рукой воздух, словно надеялся снести с плеч чью-то голову. – Татары как гидра, как змей многоглавый, как грибы-поганки. Одну стопчешь, рядом две других появятся. Поляну очистишь – а они туда же опять пролезают. Тысячу голов снесешь – назавтра уже новые тысячи скачут. Как ни стараемся, сколько сил не кладем, а басурмане эти все одно на наши земли просачиваются. Ордами по несколько тысяч подходят, осаду городов и крепостей затевают, а пока рать на помощь в одно место идет, иные отряды в других местах земли русские грабят. Да столь быстро навострились, псы смердящие, что убежать еще до того успевают, как воеводы наши про нападение прознают. Да еще предатели, князья и бояре земские, тайными тропами, бродами неизвестными прямо в глубь земель их приводят. Намедни известие дошло, что Девлет-Гирей в степи за Осколом с колдовской помощью отряд дьяка Шермова истребил. Про то, что с Дьяволом нехристи договор заключили, слухи уже давно приходят.
– Это называется шакалить, – скривился Костя Росин.
– Что? – не понял опричник.
– Шакалить. Ты знаешь, боярин, как шакалы мясо у львов отнимают? – Росин, пройдя вдоль стены, прислонился к полкам. – Сидит лев, жрет добычу. Подбегает к нему этакий маленький вонючий шакаленок, да и цап за хвост! Лев, естественно, рычит, разворачивается, дабы прибить наглеца. А в этот момент другой шакал кусок мяса у него из-под носа – хвать, и бежать. А за этим погонишься – стая тут же всю добычу сожрет, ничего не оставит. И что самое интересное: лев любого из шакалов одной лапой убить может, и даже всю стаю в одиночку перебить. Но в итоге именно он и голодным, и покусанным остается.
– История твоя зело интересна, Константин Алексеевич, – послышался из-за стола спокойный голос. – Однако не могу я над ней посмеяться, пока подобные шакалы в облике человечьем братьев и сестер моих, единоверцев, плоть и кровь земли нашей безнаказанно истребляют и в рабство сводят.
Царь поднялся из-за стола и повернулся к гостю:
– Скажи, Константин Алексеевич, как льву этому от шакалов избавиться навеки?
– Думаю, государь, прыгая на них возле добычи, пытаясь отогнать от куска или поджав хвост справиться с такой стаей невозможно, – развел руками Росин. – Единственное, что может лев, это не мясо свое от наскоков каждый день защищать, а отправиться к самому шакальему логову и разорить его начисто, дабы новых шакалят не появлялось. А коли появятся – льва дразнить зареклись навеки, и щенкам своим этот наказ завещали.
– Разорить гнездо, – в голосе Ивана Васильевича прозвучало такое разочарование, что Росин никак не мог его не заметить.
– Я не понимаю, – пожал плечами Костя, с некоторой растерянностью глядя то на одного, то на другого. – А что тут такого? Помнится, государь, под Казань ты аж сто пятьдесят тысяч воинов привел! Татар разбить втрое меньше сил понадобится. Они ведь больше ста, ста двадцати тысяч воинов выставить не могут. Да и те трусливые разбойники.
– Андрей… – отмахнулся царь, усаживаясь обратно за стол.
– Совсем ты одичал в своих лесах, Константин Алексеевич, – кивнул опричник, – стеклышки свои льешь и про мир окружающий знать ничего не желаешь. Крым, то враг не страшный, Крым мы за один год раздавить можем, и косточек не оставим. Но что потом станется? Ужель ты думаешь, султан османский спокойно смотреть станет, как мы землю его разоряем и волости отторгаем в пользу свою? Знаешь ли ты, боярин, что в дни сии султан войну с Персией ведет, в Палестинах далеких, в королевстве Молдавском, с немцами возле моря Адриановского, и все народы эти рукою сильной покоряет? И коли взор его покамест на восток, в русские пределы не обратился, то только потому, что опасности особой он с этой стороны не чует и дела ратные в иных пределах завершить желает.
– Боже мой, какой я идиот! – искренне хлопнул себя по лбу Костя. – Точно! Ведь Крым еще с прошлого века в состав Османской империи входит! Да! Точно, уже сто лет почти, как там наместник турецкий сидит.
– Пока мы опасными не кажемся, султан войск у наших рубежей не держит, лишь хана крымского в набеги за рабами шлет, – подтвердил боярский сын. – Но коли с силой большой в пределы турецкие вторгнемся, супротив нас не сто, триста тысяч воинов султан выведет. А может, и пятьсот. И не татар трусливых, а боевых всадников своих, что персов и немцев каждый год тысячами избивают, янычар, с младенческих лет для войны выращенных. Не останется после этого рати русской, Константин Алексеевич. А может, и самой Руси не останется.
– Мне и так юлить перед пашами его приходится, как смерду, урока не выполнившему, – добавил от стола царь. – Помощь казакам донским скрывать, письма им посылать грозные с запретами в татарские кочевья ходить. Дьяка Данилу Адашева, победы славные одержавшие, в немилость объявил пред всем народом, кары всяческие сулил. Дань хану Сахыбу обещаю платить постоянно. До того дошло, казакам нашим посольство построил в Белом городе, дабы посланникам османским на него указывать, и казаков, по украинам русским живущих, неподвластным мне народом называть. Поклясться пришлось, что помощи никакой им не дам, кроме как хлебом и сеном для коней. Из милости христианской к единоверцам, дабы голода и бескормицы в стадах казацких не допустить.
– А казаки не обижаются? Предателями не считают?
– Сено и зерно мы на тех стругах, что в Костроме и Казани делаются отправляем, – улыбнулся Толбузин. – Да там, на Дону, лодки эти и бросаем. Не тащить же их назад супротив течения?
– Хитро…
– Толку с этой хитрости никакого! – хлопнул кулаком по столу царь. – Казаки воюют, немцы и ляхи с литвинами в наши пределы бегут, а я, что не год, так тысяч и тысяч душ не досчитываюсь! Десять тысяч людишек у Дикого Поля расселю, а тридцать – татары угонят. Только пахарь землю поднять успеет, а глядь – его уже крымчане на аркане утянули, к османскому султану на галеры. Заканчивать с этой отравой нужно! Кровью живой страна истекает, кровью. Оборвать набеги татарские раз и навсегда!
– Но в турецкие пределы не вторгаться, – моментально уточнил Толбузин. – Ведомо государю, как в кампании ливонской хитростью и золотом тебе удалось войско немецкое в десять раз сократить. В поле, против порубежников наших, они так и не вышли. Вот на хитроумие твое мы и полагаемся. Измысли способ такой, Константин Алексеевич, чтобы остановить набеги татарские, войны большой с османским султаном не начиная…
– Ну ты, боярин, задачки ставишь… – невольно зачесал Росин у себя в затылке.
Общая обстановка стала ему достаточно ясна. Крымские татары, конечно, уроды и сволочи, но напасть на них – все равно, что в двадцатом веке объявить войну Флориде, наивно рассчитывая, что прочие Соединенные Штаты останутся в стороне. Или перестанут называть своих бандитов благородными борцами за демократию. Помнится, Куба в свое время не смогла избавиться от кровожадных американских контрас до тех пор, пока Хрущев не показал Штатам большую ядерную дубину.
Да-а, ядерную бомбочку бы сюда… Нет лучшего стимула к миролюбию, нежели боевая граната с выдернутой чекой перед носом.
Росин отвернулся, подошел к оштукатуренной стене рядом с дверью, приложил к ней руку – горячая. Наверное, топка от печи, что с той стороны топится, как раз здесь, за кирпичной кладкой находится. Хорошая вещь – стена. Но ее уже пробовали. Вон, Засечную черту поперек всей страны отгрохали. Нужно придумать что-нибудь другое…
– Бегать за каждым шакалом бесполезно, – задумчиво сказал он. – Если нельзя разорить логова, значит нужно собрать их всех вместе и истребить одним ударом. Сами они не соберутся, поскольку знают, что лев их перебьет. Значит… Значит, нужно их убедить, что все вместе они сильнее льва.
Костя встрепенулся, ловя за хвост удачную мысль:
– Если убедить шакалов, что собравшись все вместе, они смогут одолеть льва, посадить его на цепь и спускать на дичь, как охотничью собачку, они наверняка захотят это сделать. Какой смысл воровать чужую добычу, рискуя своей жизнью, если можно получить все сразу, и почивать на лаврах?
– Что ты хочешь этим сказать? – не понял боярский сын Толбузин.
– Татары… – прикусил губу Росин. – Они налетают, кусают и удирают. Налетают – удирают. Если они поверят, что Русь слаба, что не сможет противостоять хорошему сильному удару, в Крыму наверняка захотят покорить ее, сделать своей вотчиной, разоружить и сесть прямо здесь, в Москве. Зачем рисковать жизнью в набегах, если можно стать хозяином и сидеть на всем готовом, ничем не рискуя? Брать, чего хочется в любой момент, или просто приказывать, чтобы принесли? Так?
– Дальше, – коротко приказал царь.
– Чтобы покорить страну, наскакивать на ее рубежи и тут же убегать бесполезно. Нужно собирать войско и идти громить вражескую армию. Значит, коли крымский хан поверит, что способен покорить Русь и сесть в Кремле на трон, он будет должен собрать все свои силы и идти на Москву. Не бежать от сражений, а сам давать битвы, чтобы разгромить русскую рать и укрепиться в новых землях. Так?
– Дальше.
– Дальше? Дальше нужно будет заманить собранные все вместе татарские отряды, все их силы поглубже в наши земли, окружить и вырезать всех до последнего шакаленка. Чтобы в Крыму не осталось не то что мужчин, оружие держать способных, чтобы там даже баб брюхатить некому было! Пусть тогда султан сколько хочет на свои земли любуется, они никому и на фиг ненужны будут. Нет татар, нет проблем. А что касается обид или претензий – какие претензии? Сами пришли, сами по кумполу схлопотали. Первым их никто не трогал. Можно мило улыбаться и уверять в своей полнейшей дружбе. Дескать, мы за набег не в обиде. Всякое бывает.
– Собрать всех вместе, заманить и прихлопнуть, – задумчиво повторил царь. – Навсегда.
– Хорошо бы так, государь? – вопросительно сказал Андрей Толбузин.
– Хорошо… – кивнул Иван Васильевич и принялся задумчиво пережевывать верх гусиного пера. Молчал он минут десять, потом сломал перо и откинул в сторону: – План твой, Константин Алексеевич, кажется мне исполнимым. Что нужно тебе для него? Золото? Отряды стрелецкие? Должность в Посольском приказе?
– Золото лишним не бывает, – согласился Росин, – но в деле сем большой пользы от него не станет. Перво-наперво ты, государь, изо льва грозного и могучего трусливым и больным прикинуться должен.
– И как ты собираешься это сделать?
– Думаю, для начала надлежит послам, что в Крым и Стамбул ездят, наказать, чтобы вели себя пожалостливее, оскорбления терпели, про набеги ужасающие и разорительные плакались. Отписать королям европейским, что татары разорили вконец, что сил никаких не осталось и о помощи старательно просить, всякие блага и уступки обещая. Приюта спрашивать на случай, коли неверные большим походом пойдут и из страны выго…
– Да как ты смеешь, боярин! – взорвался гневом опричник. – Государя нашего перед правителями европейскими опозорить хочешь?! Что они подумают?!
– Да начхать с высокой колокольни, что в этой вшивой Европе про нас думать станут, – безразлично пожал плечами Росин. – Какая разница? Нам не о них, а о себе заботиться надо.
– Европейские государи почти все родня мне кровная, – сообщил царь.
– И много пользы от той родни видеть доводилось? Хоть какую помощь они оказывали, окромя стрихнинчика, что в стакан то и дело подсыпать норовят?
– Я потомок древнего рода Рюриковичей, – поднялся со своего кресла царь. – Предкам моим сам император византийский дань платил, от имени их все пределы земные дрожали, а ты славу всю единым махом псам смердящим на потеху отдать желаешь?! Да как только ты измыслить такое посмел?!
– Я про дело думаю. Про крепость рубежей русских, про покой жителей ее. А что слова? – пожал плечами Росин. – Слова – это дым. Коли ты трус, то сколь храбрецом не называйся, отважней не станешь. А если для обмана врагов своих глупцом и трусишкой выглядеть полезней, то почему бы и нет? Что от этого в сердце твоем изменится?
– Что изменится от того, что весь мир станет считать меня трусом? – приподнял брови царь, и в серых глазах его ощутился ледяной холод.
– А какой прок от пустого хвастовства? От похвальбы и гордыни что за выгода?
– То не слова пустые! – рявкнул Толбузин. – Наш государь не раз в атаку первый мчался, жизни своей не жалея, в Казани…
Царь вскинул руку, и опричник моментально смолк.
– Скажи, Константин Алексеевич, – ласково поинтересовался русский правитель, – не спрашивала ли супруга твоя, Анастасия, про родичей своих?
– Про тех, что в заговор против тебя затевали? – глядя царю в глаза, уточнил Костя. – Нет, не спрашивала.
– Это хорошо, Константин Алексеевич, – кивнул правитель. – Потому, как после слов твоих думы всякие бродить начинают.
– Заманить и уничтожить, – повторил Росин. – Уничтожить всех и навсегда. Скажи, государь, что дороже тебе: слава твоя великая, или крепость земли русской? Стоит ли слава сломанных судеб человеческих? Позор страшнее смерти – но что, если именно им победы добиться можно? Страну спасти? Ты же правитель, царь. Подумай! Слова – пыль. Россия – вечна.
– Ступай, Константин Алексеевич, – отвернулся царь. – Боярский сын Толбузин тебя проводит. Андрей, дьяка Данилу Адашева найди и ко мне пришли. Славы мне не надо, но гибели стрельцов татарам не спущу. Пусть в новый поход готовится.

Глава 3
Змеи крови

В этот год половодье доставило обитателям усадьбы немало страха. Вода в Осколе поднялась неожиданно высоко и плескалась под самыми стенами. Но Бог миловал, и до ворот земляной крепости вешние волны не дотянулись. Второй бедой была извечная опасность татарского набега – и задолго до подхода земских сторожевых разъездов боярин Варлам выслал в еще сырую степь десяток своих оружных смердов, разбив их попарно, а сам с холопами засел возле Изюмского шляха.
Однако и эта беда обошла стороной. Сказывали потом заплаканные беглецы, что по южному берегу Сейма басурмане все-таки прошлись своей разбойничьей лапой, да местами переправились по бродам на эту сторону, попугав пахарей под Рыльском и Обоянем, но близко к Осколу не подходили, явно страшась засевших в крепости боярских детей.
Пока Батов со своими воинами сторожил границы поместья, Юля вполне успешно посадила на землю сразу семь семей, перебежавших вместе зимой из недалекого Польского королевства. В усадьбе их приняли, оставив до весны, из милости кормили без всяких спросов, а ляхи рассказывали совершенно невероятные для русских смердов ужасы про барщину по шесть дней в неделю, про то, что земли своей покидать нельзя вовсе, что шляхтич волен любой суд над пахарем чинить по своему усмотрению, и даже продать может, ако бессловесную скотину.
Как снег начал сходить, боярыня предложила всем семьям пойти в закуп на десять лет, пообещав взамен по две лошади из зимней добычи на семью, соху, земли, сколько захотят, посевное зерно, небольшой припас на первое время и три года без оброка и барщины. Ляхи согласились сразу – подобные условия показались им райскими. Особенно осознание того, что отдав долг они снова станут вольными людьми, и что дети остаются вольными не смотря на то, что родители продаются в крепость. Эмигранты даже не захотели переселяться на западный берег Оскола, на свободные государевы земли, которые Иван Васильевич дозволял распахивать любым охотникам. На вольных землях сам за себя отвечаешь. А крепостному – от опасности в усадьбе укрыться можно, при недороде или беде какой барин завсегда из закромов своих поддержит, сирот приютит, от станишников отобьет. Хороший хозяин смерда гнобить не станет, на смердах все хозяйство держится.
И бывшая член сборной Союза по стрельбе, не моргнув глазом и начисто забыв свое безупречное комсомольское прошлое, заставила новых крепостных целовать крест, что они выполнят весь уговор без утаек и хитростей.
За прошедшие годы хозяйство переселенцев из Северной Пустоши заметно окрепло, и ныне Юля уже не ходила к реке поправлять загородки верши или вынимать рыбу – подворников посылала, да мальчишек из смердов, что Мелитинии помогали. Однако это вовсе не означало, что хлопот по хозяйству стало меньше. Скорее, наоборот: для большего числа обитателей усадьбы и припасов требовалось куда как больше, скотный двор расширять пришлось, птичник отдельный рубить, погреб и ледник копать новые. Каждый день решать приходилось, чем ораву всю кормить, что себе на стол поставить. Помнить, с кого и какой оброк назначен, когда подвезут, где забрать потребуется. Она же назначала уроки крепостным смердам, распределяла на работы дворню, следила за запасами дров и хлеба, а так же – за огненным припасом к пятнадцати пищалям, наконечниками для стрел, рогатин, копий и прочим оружием на случай татарской осады.
Без Юлиного разрешения даже приказы самого боярина никто не исполнял. Потому, как дело его мужское: чуть что – сам умчится шайку какую перехватить из Дикого поля в поместье забредшую, государь али воевода исполчит, на земское собрание уедет да на неделю-другую пропадет. И кто тогда за хозяйство в ответе? Кто смердов вооружит, коли отсиживаться за стенами придется? Кто накормит всех, напоит, спать уложит? Кто знает, что из содержимого погребов для чего и на какой срок предназначено?
Хозяйству рука хозяйская постоянно нужна, а потому с ранней весны и до поздней осени у Юли не оставалось времени даже на любимое развлечение – охоту. Только зимой, когда на лугах и полях наступает блаженный покой, ненадолго отлучиться и можно.
– Мама, мама, там дяденьки с оружием пришли! Много!
Сердце неприятно кольнуло, и Юля, уронив крышку сундука, повернулась навстречу Стефании.
– Какие дяденьки? – она прижала к животу дочку, одетую в полотняный, с красной вышивкой на груди сарафан. Взять на руки сил уже не хватало: восемь лет девчушке, маме до плеча успела вымахать.
– Не знаю, незнакомые.
– А отцу сказала?
– Он с ними ужо разговаривает.
На душе сразу стало легче: коли говорит, значит не татары подступили. Значит, кто-то из бояр оскольских мимо проезжает или в гости нагрянул. Хорошо, когда муж дома. И за спину его кольчужную всегда спрятаться можно, и к груди горячей прижаться.
Юля подошла к окну, приоткрыла ставень. С высоты второго этажа были отчетливо видны десятки вьючных коней, что собрались кучей за стенами, насколько оружных мужчин рядом с ними. Во дворе стоял только один воин, совершенно лысый – разве только под тюбетейкой какие-то волосики прятались, в ширококольчатой байдане, шестопером на поясе и саблей в ножнах. Варлам стоял рядом вовсе безоружный и спокойно разговаривал, а дворня уже разошлась и занималась обычными делами. Стало быть, гость не тревожный.
– Стефания, Юра и Михаил где?
– На сеновале братья играют, – кивнула девочка. – Мама, а можно я бусы одену, что дядя Сергей на рождество подарил?
– Тогда и платье одевай синее, парчовое.
– В нем жарко будет, мама.
– Или все, или ничего, – покачала головой Юля. – К сарафану жемчужные бусы одевать – это безвкусица. И платок мой шелковый подай.
Привыкшая к тренировочной одежде, она по-прежнему предпочитала носить татарские одежды, благо в здешних местах это никого не удивсяло. Но платок подвязывала по общему обычаю: на Руси для женщины меньше позора вовсе голой по улице пройти, нежели с непокрытыми волосами показаться. Спустилась на первый этаж:
– Мелитиния, ковш квасу налей.
– Сей час, боярыня, – вдова, помогавшая барыне по хозяйству с самого дня строительства усадьбы, сняла со стены красивый резной ковш и побежала к бадье с еще шипящим, не до конца перебродившим напитком.
– Сны какие снились?
– Ничего не снилось, боярыня, прости Господи, – остановившись, перекрестилась женщина, и Юля окончательно успокоилась.
После того, как татары зарубили ее мужа, Мелетинию стали посещать вещие сны, большей частью тревожные. А коли ничего не снится – то и страшиться нечего.
Боярыня взяла у нее полный до краев ковш, и вышла наружу:
– Здравствуй, гость дорогой. Вот, испей с дороги, – Юля с легким поклоном поднесла угощение воину.
– Благодарствую, хозяюшка, – приложив руку к груди, низко, до пояса, поклонился ей гость, затем принял корец, выпил квас и перевернул деревянную чашу, показывая, что осушил до капли.
– То дьяк государев, Юленька, Даниил Федорович Адашев, – представил боярина Варлам. – А это жена моя, супружница.
– Наслышан, наслышан, Варлам Евдокимович, – кивнул дьяк, блеснув на солнце лысиной. Юля увидела множество черных точечек, и сообразила, что голова просто гладко выбрита. Говорят, обычай такой в Москве у служилых людей. – А у меня к тебе письмецо.
Боярин Адашев повернулся к воротам, махнул кому-то из своих людей, и к нему стремглав кинулся холоп в простой белой косоворотке, шароварах и коротких сапожках с обвязанным по ноге голенищем. В руках у него было не просто письмо, а довольно объемный сверток.
– Ого… – не удержалась от возгласа женщина, когда гость, забрав сверток от холопа, протянул его Юле. – Это все мне?
– Не знаю. Боярский сын Толбузин сказывал, то Зализа Семен Прокофьевич ему передал. Просил с оказией супруге боярина Варлама Батова завести. Вот, – пожал воин плечами, – привез.
Юля, не удержавшись, тут же развязала тесемки, откинула тонкую замшу, зашелестела желтоватыми бумажными листами, выхватывая то один, то другой, пробегая глазами несколько строчек, засовывая обратно и хватая другой лист.
– Варлам, да это же письма… От ребят… Да они мне все по письму написали! Господи, Варлам, мы должны к ним съездить. Хоть раз! Хоть ненадолго… Ты смотри, а Игорь, оказывается, женился! И даже двух дочек родить успел. И Серега… И Юра… Да они все такие! И дети у всех! От Зализы тоже письмо… Варлам, ты представляешь, оказывается у Кости Росина поместье под Тулой! Здесь недалеко совсем! А мы и не знали. У Саши Качина трое сыновей и дочь еще! Про мельницу пороховую что-то пишет.
– Ну, я задерживать вас не стану, – поклонился дьяк, и Юля наконец-то спохватилась, превратившись из взбалмошной девчонки двадцатого века во властную боярыню шестнадцатого:
– Ни в коем разе! Пока не попотчуем, баню не стопим, пока не поспите перед дорогой, никуда не пущу! Онисим, брось вилы, иди ворота запирай!
– Ну что ты, боярыня Юлия, – только и развел руками гость. – У меня же там полусотня детей боярских, и холопы.
– Онисим, стой! Всех бояр, что за стеной стоят, сюда зови. Пусть коней распрягают, брони снимают. У нас стены крепкие, покой защитить смогут. Ермил, Звяга, бросайте дрова, завтра поколете. Столы под навес выносите, все одно сена больше нет. И бычка Ваську выводите, хватит ему свеклу попусту есть, пора службу свою добрым людям сослужить.
– Не отпустим, Даниил Федорович, – с улыбкой покачал головой Варлам. – Не надейся…
По счастью, остановиться на отдых воину на так уж быстро: нужно расседлать скакунов, снять вьюки, вычистить лошадей, и только после этого можно отпускать их на луг пастись, если можно так выразиться – четвероногие отнюдь не щипали травку, а с громким ржанием носились друг за другом, кувыркались, катались на спине, тряся в воздухе всеми конечностями, словно призывающая к себе хахаля молодая кошка. Казалось, они не переход долгий только что выдержали, а застоялись в конюшне за долгую зиму, и не знают, куда силы девать.
Пока боярские дети снимали брони и прятали оружие, в усадьбе успели расставить столы, разделать бычка и отправить самые мясистые и сочные куски на кухню. Выставили холодные закуски: квашеную капусту, огурцы, соленые и маринованные грибы, расстегаи, пряженцы. По древнему русскому обычаю, обед полагается начинать с пирогов, а потому у Мелитинии с помощницами еще оставалось в избытке времени, чтобы приготовить мясные блюда.
– Извини, Даниил Федорович, вин немецких, французских и испанских у нас нет, – приглашая к столу, развела руками Юля. – Не довозят их сюда купцы московские. Посему, наливками своими потчевать стану, не обессудь.
– Как домой вернусь, обязательно пару бочек романеи вам пошлю, – немедленно пообещал Адашев, занимая место по правую руку от Варлама Батова. – А то и вправду непорядок получается. Однако, думаю, бояре, первым делом нам здравицу за хозяев поднять нужно! За боярина и боярыню, дай Бог им долгие лета! Многих им детей, и здоровья уже родившимся. Слава!
– Слава! – откликнулись воины, успевшие разместиться на длинных лавках, поднимая медные и оловянные кубки. – Слава Варламу и Юлии!
– Однако богатая у тебя усадьба, Варлам Евдокимович, – запуская зубы в пряженец с вязигой, похвалил дьяк. – Я, как с Андреем Толбузиным толковал, думал, младшего сына в роду увижу, только-только поместье от государя получившего. Ну, сам знаешь: усадьба – это изба рубленная, да пара сараев, частоколом окруженные. Пара смердов в подворниках, жена, свекровь, бабка приблудившаяся в кухарках, несколько детей голопузых. А тут подъезжаю: ба, крепость целая стоит! Поверишь, боярин, на Хортице у князя Вишневского крепость меньше. А он каждый год татар воюет.
– Так и здесь они каждый год являются, Даниил Федорович, – подлил дьяку еще наливки боярин Батов. – С самого первого лета басурман в гости встречаем. А на счет усадьбы ты прав. Как ты описал, таковая она поначалу и была. Мы ведь сюда впятером с братьями приехали, одинаковые усадьбы поставили. Да токмо женушку мою в первую же неделю едва в неволю не увели. Я тогда обеспокоился сильно, и со смердами тын первый земляным валом засыпал, а поверх еще частокол вкопал. Весной сюда татары пришли. У двух братьев усадьбы разорили, людей побили. Сергей, брат средний, погиб… – Варлам вздохнул грустному воспоминанию. – Ну, а мы со смердами многими за стенами земляными отсиделись. Сами уцелели, добро сберегли. Я летом пару пищалей купил, зелья огненного, Юлия моя нескольких холопов палить из них научила. Осенью татары пришли снова, и опять разорили братьев, а мы со смердами и детьми их отсиделись за стенами. Так и получилось, что у братьев моих Анатолия и Николая усадьба из пары сараев и одного дома, у Григория просто частокол высокий, а у меня крепость с пушками. Смерды, что из западных земель бегут, али из московских в поисках мест новых, стали ко мне поближе селиться, пашни здешние поднимать. Ныне они при известиях тревожных ужо не в леса и буераки прячутся, а в усадьбу ко мне сбираются. Верят, что опасности здесь нет. Приехал я сюда с пятью смердами, еще пять десятков семей остаться уговорил. Ныне же на землях, мне государем пожалованных, семь деревень, двести семнадцать семей и пятьсот тридцать три крепостных. Как сел я сюда, то с трех сотен чатей обязан был по воинскому уложению сам, да с двумя воинами в поход приходить. Ныне три десятка оружных выставлять обязан. И половина из них – холопы мои. Дабы крепостных всех от беды уберечь, два года назад усадьбу расширить пришлось, и стены новые я уже китайским образом поставил. По всем заветам: срубы дубовые с камнями, да земли на пару саженей. Углы, правда, странными кажутся, но Юлия говорит, для огненной защиты так строить надежнее. А боярыня у меня к воинскому делу зело разумная. Ей – верю.
– А братья не обижаются из-за разницы в делах такой?
– На что тут обижаться, Даниил Федорович? – удивился Батов. – Братья ведь. Коли помощь нужна будет, всегда друг друга поддержим. Коли беда – все одно вместе навстречу встанем. А дела разные – то ведь не моя беда. То татары вонючие каженное лето все, что нажито за год, отнять норовят. Братьям бы роздыху хоть пару лет, и они так же на ноги встанут, не хуже моего заживут. А лет пять без войны пожить – так не крепость земляная, палаты каменные у них встанут.
– Бог даст, вырвем у нехристей передышку малую, – взялся за кубок дьяк. – Токмо не просить ее надобно, а рукой сильной вырывать! Выпьем братья! За оружие русское выпьем, без которого не бывало бы на Руси ни покоя, ни праздника! Слава!
– Сам-то ты куда идешь, Даниил Федорович? – поинтересовался Варлам, осушив свою чашу.
– Дык, передышку братьям твоим добывать, – развел руками гость. – Ведомо государю нашему стало, что повелением султана турецкого, хан Сахыб-Гирей сбирается идти Терек воевать, селения русские там снести, рабов на галеры османские набрать, племена тамошние истребить. А поскольку все князья черкасские, кабардинские и жженские уже лет десять, как крест Ивану Васильевичу на верность целовали и в холопы к нему сами просились, повелел мне государь на их защиту идти, и его именем охотников по пути сбирать. Не желаешь со мной отправиться, Варлам Евдокимович? Басурман порубим, ясырь возьмем, дуван с казаками подуваним. Чем крепче по нехристям летом вдарим, тем менее охоты у них останется осенью сюда приходить.
– На басурман пойти? – Варлам покосился на сидящую рядом супругу. – Что скажешь, Юленька?
– Два месяца прошло, как в степь ходили, – вздохнула боярыня. – Мало? Усадьбу всю на меня одну на лето бросить хочешь?
– Два месяца? – моментально насторожился гость. – Куда?
– Разъезд степной, оскольского воеводы, лагерь татарский заметил. Странными стали басурмане в последние годы, Даниил Федорович. Ранее в весеннюю распутицу никогда в набег не ходили, зимой по своим кочевьям сидели. Даже стражу, бояре здешние сказывают, никогда зимой и по весне не выставляли. Но ныне начали. Вот и привез боярин Храмцов, что в дозор ходил, весть, что стоят татары за Изюмским бродом, и вроде ждут чего-то. Мы тогда волость исполчили, государь стрельцов от Тулы прислал. Ну, в степь пошли, да лагерь тот снесли в корень, со всеми нехристями. Юля моя тоже двух басурман на стрелу взяла, – не утерпев, похвастался Батов.
– Поведали мне в Москве, – недоверчиво покачал головой гость, – зимой в степи не вы татар, а они стрельцов побили.
– Было, – признал Варлам. – За беглыми татарами стрельцы погнались… И случилось что-то. Немногие живыми пешие дошли, и странное про сечу минувшую сказывали.
– Слышал, – кивнул дьяк. – Вести про колдовство басурманское мне так же проверить надлежит. Сам-то что думаешь, боярин?
– Думаю, побили их татары, – ответил Батов. – Вот со страху и померещилось лишнего.
– Вот и я так думаю, – согласился боярин Адашев. – Однако же священника и знахаря чухонского с собой прихватил. Может, и пригодятся… – доев пряженец, гость потянулся к расстегаю с грибами. – Так что, Варлам Евдокимович, пойдешь со мной татар бить? Отпустишь мужа со мной, боярыня?
– Ты знаешь, Даниил Федорович, – оправила Юля воротник на черной шелковой блузке с вышитой на ней золотой нитью драконом, – в тех землях, откуда я родом, девушки не любят выходить замуж за мужчин, мужским делом занимающихся. Ты, говорят, в любой из дней домой можешь не вернуться, голову сложить, а мне потом одной оставаться. Дети сироты, сама без ласки. Судьбы такой не хотят. Только здесь я поняла, что русских мужей иных и не бывает. Коли службы ратной страшишься, коли за Родину живота класть не хочешь – значит, не русский ты человек. Раб безродный. Посему мужа службой государевой или порубежной никогда не попрекаю. Однако же лук мой, и опыт воинский позволяют требовать для себя иное. Хочешь в поход идти – бери меня с собой.
– Да как же так, Юленька?! – растерялся Батов. – Сейчас же не зима, май заканчивается. Смерды репу только начинают сажать. Куда сейчас нам обоим? А хозяйство как же?
– Про хозяйство вспомнил? – прищурилась Юля. – Ты лучше вспомни, что просил, когда замуж выйти просил?
– Что?
– Десять сыновей тебе родить ты просил. Где я их тебе возьму, если ты что не месяц, из постели семейной в луга удрать норовишь?
Сидящие за столом бояре грохнули оглушительным хохотом. Дьяк Адашев, тоже смеясь, поднял руки:
– Все, молчу. Сыновья – это дело такое, что никаким ясырем не заменишь. Это дело никакому приказчику доверить нельзя. Только самому.
– Вот так, – поднялась из-за стола Юля. – Тогда я пойду, на счет горячего распоряжусь. И чтобы рыбу копченую и соленую принесли, а то блюда уже опустели…

* * *

Разумеется, дьяк Даниил Федорович Адашев, как и все государственные люди, бессовестно лгал. Ни на какой Терек он не пошел. Спустившись вдоль Оскола до Купеческого брода, он пересек реку и скорым маршем двинулся к Дону, затем вниз по течению до Калачевского волока, возле которого, ввиду окруженного тыном острога атамана Михаила Черкашенина и остановился на целую неделю, давая роздых людям и лошадям.
Атаман прислал пожилого чубатого казака, зазывая боярских детей в гости, но Адашев вежливо отказался, велев ответить, что ожидает корабли с воинским припасом для важного секретного дела, о котором боится разболтать. Спустя три дня тот же ответ получили и посланцы казацкого атамана Сары Азмана, поставившего четыре городка несколько ниже по течению.
В первых числах июня на левом берегу Дона появились большие конные упряжки в несколько десятков низкорослых ширококостных меринов, волокущих по толстым, потемневшим от времени полозьям почти беленькие, свежеструганные новенькие ладьи.
Присматривали за перетаскиванием кораблей казацкие старшины – по какому-то странному совпадению, за строительством судов по государеву заказу и для торговых целей присматривали почему-то именно донские казаки. Они же и работу у артелей принимали.
Пятого июня тысяча пятьсот шестьдесят седьмого года все четырнадцать груженых вином, порохом, ядрами, сукном и пищалями ладей закачались на волнах полноводного Дона. В тот же день дьяк Адашев поднял своих воинов на коней и двинулся по берегу вслед за речным караваном. И в тот же день по его следам тронулись туда же три сотни под рукой атамана Чекашенина и две – Сары Азмана. Правда, сам атаман Азман сказался больным, но людей своих от похода удерживать не стал.
Даниил Федорович еще не успел произнести ни единого слова, ни дать ни намека, ни полунамека, а впереди него на два дня пути уже мчался будоражащий кровь любого казака волнительный клич:
– На татар! Поход на басурман сбирается! Кто хочет за христианскую веру быть посажен на кол, кто хочет принять всякие муки за святой крест – приставай к нам! 
К тому, когда Даниил Федорович добрался до Белой Церкви, что уже десятый год считалась столицей донского казачества, вокруг него – позади, впереди, на левом берегу Дона – уже успело собраться никак не менее сорока сотен казаков, а по реке следом за его челнами плыло еще полсотни стругов.
Донская столица мало чем отличалась от обычного татарского стойбища: сотни войлочных шатров, орущие верблюды, блеющие овцы, всепроникающий запах кислятины и конского пота. Правда, здесь стояло несколько рубленных часовен, церквей и один настоящий большой каменный храм, сложенный из оштукатуренного известняка: та самая Белая церковь, выходящая главными вратами на центральную площадь, и с огороженным частоколом обширным подворьем, на котором виднелись крыши еще нескольких домов.
Остановившись перед храмом, Даниил Федорович скинул шлем и подшлемник, широко перекрестился на висящую над входом икону, низко поклонился, вошел внутрь. На площади, в ожидании, пока московский гость выйдет наружу, начал скапливаться народ – в свободных рубахах, широких шароварах и замысловато намотанными на пояс длинными матерчатыми поясами, поперек которых, на животе, была засунута сабля, а иногда – и пара длинных кинжалов.
Наконец боярин вышел, причем в сопровождении священника. Остановившись на ступенях, Адашев снова широко перекрестился, поклонился на три стороны и громогласно объявил:
– Люди православные! По указанию государя Ивана Васильевича и с благословения митрополита Московского отправляюсь я ныне воевать земли басурманские, татарские! Посему и клич бросаю: а пойдете ли вы со мной в поход священный?
– Любо!!! – с облегчением заорало в толпе сразу несколько голосов. – Любо! Пойдем с тобой боярин!
– Пойдем! – поддержали и другие казаки. – Смерть неверным!
Тут же мимо московского гостя выступил вперед отец Григорий, поднял тяжелый золотой крест:
– То есть повинность наша, братия, и кождого христианина за веру умрети , – казаки начали опускаться на колени, креститься покорно склонив голову. – За що от Господа в Троицы Светой Единого гойную и стократную заплату в небе одержати рачиш. 
– Господи, спаси, помилуй и сохрани… – тихо завторили ему сотни голосов.
Адашев тоже перекрестился, одними губами читая молитву, и сделал условный знак холопам, чтобы выкатывали сгруженное с ладей пшеничное вино.
Дело шло к быстрому завершению. Только что он выиграл самое главное – право командовать войском. Кичащиеся своей вольностью казаки никогда не принимали присланных царем воевод, а посему ему пришлось пойти на маленькую хитрость – не просить признать себя воеводой, а позвать казаков присоединиться к нему. Дальше он разберется уже с сотниками, или атаманами кругов, или головами – и как там они еще своих главарей называют? Однако нужно было дать понять этим разбойникам, что и их мнение учитывается в предстоящем походе, что и от них зависит общий успех.
Выждав, пока затихнут молитвы, дьяк снова поднял руку:
– Вопрос у меня есть к вам, православные! Кому флот походный доверить? Кто ладьи через море поведет? Кто повезет нас всех басурман проклятых бить?
Казаки замерли в мучительных раздумьях, и стало слышно, как поскрипывают камушки под приближающейся объемной бочкой.
– Ваську Безусова нужно, – предложили слева. – Он о прошлом годе два корабля турецких потопил!
– Молод еще! – отозвались справа. – Матвея Водяного надо! Он давно плавает.
– Стеньку Рыжего! – начав входить в азарт, выкрикивали все новые и новые имена казаки. – Серьгу Грязного! Он самый лихой!
Поначалу Адашев решил, что общего мнения станишники не достигнут никогда, но постепенно в многоголосом оре начал побеждать атаман Безусый. На крыльцо рядом с дьяком поднялся молодой, круглолицый и кареглазый казак. Правда, с усами, и довольно длинными. Низко поклонился:
– Благодарствую за доверие братцы.
Разномастные крики стихли, слившись в единое дружное:
– Любо!!!
– А теперь ради благосклонности своей государь угостить вас всех желает! – боярин указал в сторону выставленных холопами бочонков. – А кто еще захочет, может на причал, к ладьям московским идти.
На этот раз Адашев перекрестился вполне искренне – похоже, дело окончательно срослось. Сколько раз уже он по указу царскому в походы с казаками донскими и днепровскими ходит, а все до последнего часа не верит, что под свою волю их подмять получится.
Васька Безусый, к его удовольствию, на дармовую выпивку не прельстился, оставшись стоять на ступенях, и Даниил Федорович обратился к нему:
– Сотников и тысячных собрать надо. Решить всем вместе, как поход зачинять.
– Сотников и тысячных у нас нет, боярин, – покачал головой казак. – Атаманов собирать надо. Но сегодня уже не получится. Только завтра. Моя ладья у причала рядом с твоими стоит. На носу череп лошадиный прибит, и усы к нему из пакли приделаны. Там около полудня и встретимся. Любо?
– Вполне, – согласно кивнул дьяк.
Казаки упивались вином далеко заполночь, пока не попадали от усталости, кто где был – иные прямо на ступенях церкви, в обнимку с попами, а иные в скотном загоне, вперемешку с овцами. А может, кто и к свиньям забрался, про то теперь не узнать – хаврюшки твари такие, они и сожрать беспамятного человека могут. Донская столица напоминала поле боя, усеянное телами павших в неравной битве. Над бесчувственными станишниками бродили одетые в бронь боярские дети и любовались своими будущими соратниками в боях.
Как и предсказывал Безусый, приходить в себя православные воины начали только к полудню, и вскоре стали выстраиваться перед часовнями и церквами в длинные очереди, собираясь исповедаться и причаститься перед ратным походом на нечестивые земли.
А утором следующего дня государев дьяк в сопровождении своих бояр и пяти сотен казаков под командой атамана Черкашенина вышел одвуконь из Белой Церкви и скорым маршем устремился вниз по Дону.

* * *

Амер Талык, гордо поглядывая на пощипывающих молодую травку лошадей, неспешно двигался вдоль табуна, помахивая сплетенной из трех тонких кожаных ремешков плеткой, и мечтал о том, как из-за холма выскочит огромная стая волков – но он ринется наперерез, прогонит их прочь, а вожака убьет нагайкой и завтра поутру привезет в род, небрежно сбросив возле отцовской юрты.
– Мне доверили пасти бейский табун, – вслух произнес он. – Вот я и стал совсем взрослым.
То, что он ушел в степь к табуну не один, а вместе с двумя дядьками ничего не меняло – ведь за сохранность коней отвечает каждый из них, и отправив его вместе со взрослыми пастухами отец явно признавал его равенство с прочими мужчинами.
– Вот я и стал совсем взрослым…
Он остановил коня, прислушиваясь к приближающемуся топоту. Никак, кто-то табун сюда гонит? Вот суслики безмозглые! Сейчас лошади перемешаются – вовек, где чья, не разобрать будет!
Амер повернул скакуна и пнул его пятками, торопя навстречу чужакам. Он хорошо понимал, что табунщики наверняка идут позади и его не увидят, а потому нужно успеть перехватить их как можно раньше, и отвернуть в сторону.
До чужаков было совсем рядом – два-три полета стрелы. Он с облегчением увидел, что пастухи мчатся впереди, верхом, и замахал руками, обращая на себя внимание. Однако те, не снижая скорости, повернули прямо на татарчонка. Оскаленные морды лошадей, стеганные халаты, загорелые усатые лица, болтающиеся на боках сабли, щиты, пики у стремени. Пастухи сидели на каждом из коней, а не гнали их перед собой и только теперь Амер сообразил, что видит перед собой самый настоящую воинскую полусотню, а не табун. Еще несколько драгоценных мгновений ушло на то, чтобы понять – это вовсе не татары.
– Казаки!!! – он рванул поводья так, что едва не своротил своему мерину голову. – Казаки!
Конь огромными прыжками начал разгоняться, а по сторонам со зловещим шелестом уже падали в траву стрелы. Седло внезапно ушло вниз, Амер заскользил вперед, чувствуя нарастающий в душе леденящий ужас. Черная грива скользнула по шароварам между ног, ступни зацепили землю – он кувыркнулся через голову, еще раз, ловко вскочил, и кинулся бежать, продолжая отчаянно вопить:
– Казаки!
Что-то кольнуло в спину между лопаток. Совсем не больно. Только в груди неожиданно стало очень холодно. Амер попытался оглянуться, чтобы узнать, насколько далеко ему удалось оторваться, но торчащая из груди пика сделать этого не дала, и он просто упал вперед.
– С нами Бог! – молодой казак, не останавливая коня, позволил руке вывернуться назад, после чего привычным рывком выдернул пику. – Ур-ра!
– Не ори, татар спугнешь! – упредил его более опытный товарищ. – Чую, рядом они!
Полусотня выметнулась на взгорок, увидела впереди множество конских спин, рванула туда, огибая табун справа и слева – и играющие в нарды двое пастухов заметили опасность слишком поздно. Пожилые татары вскочили на ноги и прижались спина к спине, обнажив сабли.
Отряд казаков быстро окружил их, лишая последних шансов убежать.
– Давай Лука, – разрешил пожилой казак с толстой золотой цепью на шее и большой серьгой в ухе. – Покажи удаль.
Совсем юный казак, лет пятнадцати, выехав немного вперед, опустил пику, пришпорил скакуна, помчался вперед, метясь басурманину в грудь. Тот в последний момент отбил острие в сторону, и даже попытался рубануть противнику ногу, но всадник успел отвернуть, и татарин не дотянулся.
– Расступись, братья, – приказал пожилой. – Скорости ему не хватает. Давай Лука, еще раз.
Всадник помчался в новую атаку, и опять пожилой воин смог отвести от себя смертоносное острие.
– Уже лучше, – кивнул казак. – Но все равно медленно. Нужно все свое тело в удар вложить, конем его припечатать. Тогда, даже если отмахнуться успеет, силы не хватит пику отвести. Давай снова!
Молодой казак под взбадривающие выкрики товарищей помчался в третью атаку – и на этот раз пика вошла нехристю глубоко в живот. Татарин, выпучив глаза, вцепился в ратовище обеими руками и медленно осел в лужу крови.
– Чего остановился? Так просто пику не выдернешь, ее с ходу рвать нужно, чтобы не рука, чтобы конь тянул. Давай Лука, второго коли. Бей в грудь, но шагу не сбавляй, и выдергивай сразу. Пошел!
Неожиданно последний из татар, отбросив в сторону саблю, опустился на колени, и низко склонил голову, торопливо бормоча какую-то суру. Пожилой воин, разочарованно сплюнув, подъехал ближе, рубанул саблей по обнажившейся над воротником шее и выпрямился в седле:
– Лука, Енисей, гоните табун за нами. Чистая Серьга сказывал, кочевье где-то здесь, неподалеку. Хорошо бы первым туда успеть… – казак мечтательно улыбнулся и дал шпоры коню.

* * *

К тому моменту, когда Даниил Федорович приехал в разоренное стойбище, все уже было давно закончено. На траве вокруг валялись порубленные тела, в том числе несколько детских. На перевернутой арбе, привязанная руками к колесам, обвисла голая баба. Еще несколько валялись в пыли. У этих кисти рук были привязаны к щиколоткам, отчего девки волей-неволей принимали доступную и удобную позу. Впрочем, ими уже никто не интересовался – видать, молодцы успели насытиться и на время нашли себе более интересные или нужные занятия: на одном краю кочевья казаки разводили огонь, порубив на дрова пару повозок и какие-то жерди. Рядом деловито свежевали барана двое воинов. На другом – станишники копали могилы для трех сотоварищей, лежащих рядом с монетами на глазах и бумажными лентами с упокойными молитвами на лбу. Чуть в стороне пяток казаков пустили по кругу большой козий бурдюк. Судя по довольным рожам – с вином. Хотя… Откуда вино на татарском стойбище?
Больше всего боярина удивила миловидная девушка, спокойно прогуливающаяся среди общего разгрома – и никто ее не трогал! Потом дьяк сообразил: полонянка. Басурманских невольников казаки не обижают – отпускают на волю, да еще и до рубежей московских али литовских провожают, коли возможность есть.
– Атаман где? – спрыгнув на землю, спросил он у ближайшего казака.
– В средней юрте, – небрежно отмахнулся тот, с увлечением вытягивая из-под перевернутого возка какой-то тюк. Тюк казался тяжелым – явно с каким-то железом.
– Федор Варламыч, – попросил дьяк плечистого боярина в панцире с зерцалом поверх брони, – выстави сторожи на полдня к Дону. Опасливо мне за союзников наших. Уж лучше ты.
Воин степенно кивнул, подобрал поводья и двинулся на запад, уведя с собой сразу половину московского отряда. А Адашев, поправив саблю, двинулся к указанному казаком шатру.
Атаман Черкашенин, увидев боярина, приподнялся со своего места, приглашающе указал на ковер возле потухшего очага.
– Угощением татарским не побрезгуешь, Даниил Федорович? Сома я печеного тут застал. Горячий еще. Думаю, хоть и нехристь, а не пропадать же ему? Попробуешь?
– Тут все басурманское, – поморщился дьяк. – Не с голоду же теперь помирать? Из татар кто-нибудь ушел?
– А как же, – довольно усмехнулся казак. – Целых пятеро. Один с порубленной рукой от меня убег, другому ребра на спине раскроили. Потом девка молодая. Ну, эту и вправду сострелить не получилось. Шкет малой, и баба грязная такая… Ну, в халате.
– Понятно, что не в сутане. Рыба-то где?
– Вот, – придвинул Черкашенин большущую, не меньше пуда, черную рыбину с отрезанным хвостом. – Чистую Серьгу с парой следопытов бывалых я к крепости следом отправил. Думаю, поутру можно ждать, ранее не соберутся. Да и куда им теперь спешить? А добро бросать жалко, Даниил Федорович. Может, с собой заберем?
– По всему Крыму таскать, атаман? – боярин безразлично пожал плечами: – Коли хочешь, забирай.

* * *

Ночь действительно прошла спокойно, если не считать жалобных криков девок, к которым то и дело наведывались отдохнувшие казаки. Да и поутру воины смогли спокойно зажарить несколько барашков, без жалости пустив на костры каркасы нескольких шалашей. Только после полудня примчалось трое встревоженных разведчиков:
– Турки из Азова вышли. Пятнадцать сотен янычар, пара тысяч татар конных.
– Пусть идут, – прищурился на небо атаман Черкашенин. – До вечера еще далеко.
– Потревожить надобно, – покачал головой Адашев. – Как бы назад не повернули. Вдруг подумают, что нас нет уже?
– Коли вышли, сюда дойдут, Даниил Федорович, – не согласился казак. – Иначе зачем отправляться?
Однако, когда с известие о приближении врага примчались дозорные московского отряда, дьяк решительно поднялся, надел шелом и, застегивая ремень под подбородком, сказал:
– Надо навстречу выступать. А то нас самих в этом стойбище врасплох застанут. Пора.
На этот раз казак спорить не стал, и вскоре их общий отряд выехал из разоренного кочевья.
На вражеский разъезд они наткнулись уже через две версты. Татары метнули стрелы, шарахнулись назад. Казаки, перейдя в галоп, погнались за ними, и вскоре вынеслись на всю османскую армию.
Упрежденные дозором, янычары успели перестроиться в широкую шеренгу, глубиной пять рядов, ощетинившуюся копьями. Края этой живой стены прикрывали татарские отряды по пять сотен каждый.
Казаки замедлили шаг, перейдя на рысь, а в полутысяче саженей от врага и вовсе остановились. Очертя голову кидаться на лес из полутора тысяч пик они готовы не были.
Боярин Адашев привстал на стременах, оценивая обстановку. У османов имелся явный перевес в луках – казаки этим оружием не владели вовсе. В лучшем случае один из десяти тетиву натягивать умел. Зато пешим янычарам за конным врагом никак не поспеть. На что же они рассчитывают? Что незваные гости сами собой на пики наколятся?
– Атаман, сколько татар выходило из крепости?
– Две тысячи, Даниил Федорович.
– А здесь их от силы половина, – боярин Адашев подтянул к себе лежащие на крупе коня колчаны. – Обойти нас османы хотят. В спину ударить, и к янычарам на растерзание прижать. Готовься, атаман. Как от пешцов уходить станем, за нами устремляйтесь. Навстречу обходному отряду пойдем.
Даниил Федорович потрепал коня по шее, оглянулся на своих воинов, одетых в железо холопов и боярских детей:
– С нами Бог, други. Не посрамим земли русской! Не пожалеем живота своего за Отечество!
Маленький отряд кованой конницы перешел на шаг, а потом, постепенно ускоряясь, помчался вдоль янычарского строя, в паре сотен саженей, навскидку меча стрелы в плотный османский строй. Начали щелкать тетивы и в татарских отрядах, но навстречу всадники не двинулись, не решаясь обнажать края пешего строя. Вместо встречной атаки из янычарских рядов затрубили горны.
Между тем, вскачь пролетев мимо врага, бояре развернулись назад, к своим, кидая луки обратно в чехлы, перехватывая в левые руки щиты, а в правые – толстые, с глубокими долами рогатины. Казаки, также опуская пики, устремились следом за ними.
Позади опять призывно затрубил рог.
Конница с опущенными жалами копий – змей крови, как называли их далекие предки – перемахнула гребень пологого холма, влетела в сырую лощину за ним, поднялась на новый гребень, словно атакуя в странном безумии невидимых постороннему взгляду призраков. И вдруг из-за ближнего холма, прямо в лоб, выметнулась точно такая же конная лава с опущенными пиками.
Мчась навстречу друг другу со скоростью выпущенной стрелы, воины обоих отрядов ничего не успели сделать, кроме как напрячь удерживающие оружие руки, и плотнее вжать колени в конские бока.
– Угадал! – волна радостного облегчения прокатилась по телу боярина Адашева, словно свежий ветерок, но холодный взгляд уже вперился вперед.
Татарин в меховой шапке, с длинным стальным наносником, опускающимся до верхней губы и в добротной кольчуге, проглядывающей из-под небрежно сработанного куяка. Даниил Федорович понял, что столкнется именно с ним – а пика уже промелькнула над ушами коня, устремляясь точно в сердце.
Опытный к сшибкам дьяк лишь чуть-чуть приподнял кончик рогатины, ударив ею по ратовищу пики, и поднял щит выше плеча. Еще миг – потерявшее цель смертоносное острие промелькнуло над плечом, а окантовка щита врезалась басурману в лицо. Громко хрустнули кости, брызнула влажная кровь – боярин опять опустил рогатину, уже не метясь, а просто удерживая на уровне человеческой груди и продолжая пришпоривать скакуна. Упругий толчок в правую руку, еще один. Рогатина отяжелела и Даниил Федорович, поняв, что удержать ее не сможет, просто разжал руку, потянулся к кистеню – увидел слева блеск, прикрылся щитом. Послышался оглушительный треск, боярин наугад махнул кистенем через деревяшку, надеясь, что оружие само куда-нибудь достанет, отдернул стальную гирьку назад – и оказался опять в чистом поле.
Адашев сделал глубокий вдох – ему показалось, что воздух по эту сторону, за татарской конницей и чище, и свежее, и прохладнее чем перед ней, пустил коня рысью, оглянулся назад. Отряд заметно поредел. Никак не менее сотни казаков заплатили жизнями за прорыв через вражеский обходной отряд. Да и детей боярских стало явно меньше.
– Вернемся, Даниил Федорович, – услышал он голос атамана. – Отгоним нехристей. Зарежут ведь раненых наших, Богородицей клянусь, зарежут.
– Нельзя, – холодно ответил боярин. – У татар луки, они вас всех издалека перебьют. Перед сшибкой не успели, а во второй раз стрел не пожалеют.
Он посмотрел на свой щит. Нижняя часть отломана начисто, ручка треснула вдоль… Даниил Федорович вздохнул и отбросил его в сторону.
– Что же, бежать? Братьев своих бросить?
– И бежать нельзя, – покачал головой Адашев. – Янычары подумают, что мы ушли, и в крепость вернутся.
– Куда же тогда Даниил Федорович? К табуну потайному?
– Нет… За мной!
Боярин поднял глаза к небу и пустил коня широким шагом, давая ему отдых, и одновременно по длинной дуге обходя главные силы османов. Но напасть на врага внезапно не удалось – казачий отряд опять напоролся на небольшой разъезд из трех конников, которые моментально устремились к дороге. Дьяк пустил скакуна в галоп, не особо надеясь догнать дозорных, но зато выигрывая время – может, янычары не успеют выстроиться в шеренгу и их удастся смять?
Но опытная пехота – пожилые ветераны, успевшие повоевать по всему миру, – успели.
Увидев перед собой густой лес из острых пик, готовых впиться в мягкие конские и человеческие тела, Даниил Федорович повернул правее, метясь в полутысячный татарский отряд, прикрывающий край османского войска.
Атака опять удалась столь стремительной, что степняки успели выпустить едва по паре стрел, как им пришлось хвататься за копья, чтобы встретить конный удар.
Сунув стальной шарик за пояс, боярин схватился на саблю – кистенем удары парировать невозможно – громко закричал. Поначалу хотел «Москва!», потом решил, что с казаками лучше «Ура!», а в результате получился просто громкий бессмысленный вопль, с которым он мчался на врага, не имея ни щита, ни рогатины. По счастью, на этот раз его противником оказался молодой и еще неопытный татарин, а потому дьяк довольно легко отпихнул в сторону острие пики, резанул саблей ему поперек лица, метясь чуть ниже острого подбородка, потом полосонул сверху вниз басурманина с правой стороны, неспособного защититься длинной пикой от близкого удара, отпрянул в сторону, углядев чужой кинжал. Сталь звонко, но бессильно царапнула по панцирю – Даниил Федорович кольнул в ответ, потом рубанул промеж ушей лошадиную морду, скрестил сабли с оказавшимся на дороге врагом. Они высекли искры – и разошлись, двигаясь среди общей толпы в разных направлениях. Еще какой-то татарин попытался достать его издалека – боярин повернулся, пропуская укол саблей по нагрудным пластинам и подрезал вытянутую руку снизу вверх. Опять впереди показалась степь – не доставая до самого татарина, маячившего сбоку, Даниил Федорович со всего размаха, из-за головы, полосонул по крупу его коня, прорубая мясо до кости. Конь свалится – авось, хоть затопчут в схватке басурманина. Да и в сече участие уже не примет, куда ему пешему в такой давке? Пятки привычно сдавили лошадиные бока, побуждая скакуна вывозить хозяина из боя.
Боярин Адашев вдохнул воздух полной грудью, обернулся. Опять отряд поредел на сотню человек, но держался вместе, не рассыпался. И атаман Черкашенин на месте.
– Куда теперь? – тяжело дыша, поинтересовался он. – Опять в обход?
– Ни к чему уже, – боярин отер саблю о рукав и вернул ее в ножны. – Вечереет. Татары сейчас в погоню за нами пустятся, янычары дорогу перекроют. В тревоге всю ночь будут, и назад вернуться не успеют.
Широким наметом, уже не особенно заботясь о силах лошадей, казачий отряд дошел до лощины за разгромленным кочевьем, где паслись под присмотром трех воинов свежие кони. Переседлав в свете загорающихся звезд скакунов, отряд стремительным галопом помчался прямо на юг, далеко в ночь отрываясь от уставших, и не знающих нужного направления преследователей.
В это самое время мимо Азова, большая часть гарнизона которого ушла уничтожать казачий разбойничий отряд, а усиленные дозоры с тревогой вглядывались в темную степь, тихо скользили вниз по течению низкобортные вместительные ладьи. Сто двадцать суденышек везли к морю почти восемь тысяч человек. Вскоре они подберут с берега небольшой отряд, отвлекавший на себя внимание османских командиров и поднимут на мачтах белоснежные паруса.
Наступало шестнадцатое июня тысяча пятьсот шестьдесят седьмого года.

Глава 4
Бандиты

– Возьми его, – указал Кароки-мурза на арбуз, – и отойди на тысячу шагов.
Арбуз был, естественно, не свежий, а соленый – откуда в июне возьмутся свежие арбузы? Да и все прочие фрукты на накрытом под ярким летним солнцем дастархане так же были прошлогодними – вяленными, мочеными, сушеными. Изюм, курага, инжир, яблоки, персики – обычные для южной зимы сласти. Сладостей султанский наместник Балык-Кая пока не видел, но рассчитывал побаловаться в своем бейлике с новыми невольницами. Хотя мурза из подвластного рода Алги и находился сейчас где-то в степях, охраняя по его повелению странного русского, присланного Аллахом, но Кара-мурза продолжал кочевать здесь, возле Кара-Сова, и обязан позаботиться, чтобы его повелителя усладили всеми возможными способами.
Покамест Кара-мурза старался на славу. Теплый день: яркое солнце, нежаркий, но приятный воздух, сочная и зеленая, хрустящая под ногами трава – все то, ради чего наместник и решил навестить свои владения, отнести к нему в заслугу было нельзя. Но вот богатый стол: фрукты, миндаль, лещина, халва, пастила, рахат-лукум, копченая барабулька, мидии, краб, холодная шемая, запеченный в виноградных листьях налим, жареный ягненок, кумыс, соленая конина, хлеб и ногайское масло – обо всем этом позаботился именно вассал. Если он так же позаботится и о ночных усладах – можно будет, так и быть, простить ему долги по податям пятилетней давности. Холера все-таки была, мор. Треть рода вымерла – какие там подати?
Кароки-мурза щелкнул пальцами, указывая на накрытый стол, и мальчик в синих атласных шароварах и короткой вышитой курточке с готовностью подал ему ломтик жирной белой шемаи. Наместник прижал ее языком к небу, растер, наслаждаясь нежным вкусом. Другой мальчик тут же с готовностью подал пиалу с кумысом.
А еще Кара-мурза приставил к нему пять невольников – двух совсем юных молдаванских мальчиков, двух старых, но еще способных бегать поляков, и одного усатого черкеса средних лет, годного для тяжелых работ. Сам глава рода уехал в кочевье, не желая навязываться господину и мешать ему в глубоких раздумьях, но в нескольких шагах за спиной терпеливо ожидали приказов десяток его нукеров, готовых в любой момент сложить голову за своего повелителя, либо умчаться с поручением.
Невольник остановился, повернулся лицом к господину и поднял арбуз над головой. Лях явно хитрил – пытался сократить указанное расстояние, и наместник указующе махнул ему рукой:
– Дальше ступай! – А сам стал накручивать наперсток на большой палец правой руки.
Еще примерно полсотни шагов – раб опять остановился и поднял арбуз.
Кароки-мурза с благоговением поднял с ковра лук, сделанный руками самого Сулеймана Кануни Великолепного, наложил стрелу, приподнялся на одно колено. От привычного напряжения куда-то ушла одышка, втянулся живот. Он зацепил наперстком тугую тетиву, согнул большой палец, прихватив его кончик указательным и безымянным – одним пальцем удержать тетиву не под силу ни одному человеку, потом глубоко вздохнул, выпрямил левую руку и потянул тетиву на себя. От огромного напряжения громко хрустнули суставы между лопаток, которых, вроде бы, и существовать не должно, заныли локти. Уловив мгновения недвижимости воздуха и необходимый угол возвышения, нацелившись острием противопехотного лезвия на зеленый шарик, османский наместник просто расслабил указательный палец – и тетива мгновенно вырвалась из руки, швырнув пехотную стрелу с широким, в ладонь, наконечником вперед.
Арбуз в руках поляка без всяких видимых причин раскололся пополам, и на голову невольника пролился водопад липкого рассола.
За спиной наместника послышался дружный смех – нукеры по достоинству оценили забавное зрелище.
Кароки-мурза отложил лук, задумчиво потер большим пальцем о указательный, глядя на стол, потом ткнул в сторону лукума. Мальчик тут же поднес ему несколько желтых, обсыпанных сладкой пылью ломтиков. Наместник выбрал один, положил в рот, прикрыл глаза, наслаждаясь вкусом.
Потомку воинственных генуэзцев, перешедших на службу сперва Мамаю, а потом и турецкому султану никогда не доводилось испытывать чувства голода, и поэтому мурза видел в еде не средство насыщения, а источник наслаждения. А когда желаешь получать наслаждение, никогда нельзя торопиться. Иначе желудок окажется набитым битком намного раньше, нежели отведаешь все доступные угощения.
– Возьми вот этот, – указал Кароки-мурза подошедшему невольнику на сложенную возле дастархана горку арбузов, – ступай назад, но встань на сто шагов дальше.
Он опять задумался, глядя на накрытый стол. Чем же лучше всего оттенить сладкий вкус рахат-лукума? Пожалуй… Соленой кониной.
Прожевав тонкий ломтик, мурза опять взялся за лук, благо раб успел дойти до указанного места. Он явственно ощутил, как в то время, пока он целился, все вокруг затаили дыхание, отпустил тетиву – и широкий «пехотный» наконечник опять развалил цель ровно пополам.
Да, у него по-прежнему острый глаз и крепкая рука. Вот только нужно ли это теперь хоть кому-нибудь? Станут ли теперь при султанском дворце пить горячий кофе с холодной водой и пускать стрелы на дальность и на точность под придирчивым взглядом повелителя?
– Возьми арбуз и встань дальше еще на сотню шагов, – хмуро приказал поляку наместник, вспоминая покойного султана.
Сулейман Кануни Великолепный умер. Его больше нет. Прошлым летом он не вернулся из похода в Молдавию, где усмирял непокорных гяуров. Кароки-мурза, узнав про это, затаил дыхание на несколько месяцев, ожидая вестей из Стамбула. Он хорошо знал, что у султана не осталось сыновей. Его любимец и первенец умер, не успев возмужать, двое других были казнены, поскольку затеяли заговор против отца. Кароки-мурза знал, что в этой истории не обошлось без русских стараний – заговор затеяли не мальчишки, его устроила Рокселана, славянская рабыня, ставшая любимой наложницей.
Зимой пришла весть, что дворцовые паши признали султаном Селима – и османский наместник понял, что для империи настают тяжелые времена. Разумеется, Селим тоже был сыном Сулеймана и его прямым наследником. Но он был глуп, ленив, и с ранней юности превратился в запойного пьяницу. Это означало, что сам он править не сможет, и всеми делами из-за его спины станет заправлять кто-то другой. Но Кароки-мурза уже очень давно не бывал в столице, не знал хитросплетений тамошних интриг и не имел ни малейшего представления о том, к кому обращаться и у кого искать покровительства, чтобы добиться дальнейшего повышения по службе. Хотя бы стать наместником не Балык-Кая, а всего Крымского ханства. И тогда можно будет спокойно встретить старость и отомстить, пусть символически, предавшему когда-то Мамай-хана и верных ему генуэзцев ханству. Стать над Крымом, стать его хозяином и повелителем. Да, пожалуй после этого он может счесть свою жизнь прожитой не зря.
Кароки-мурза натянул лук, метясь в далекий арбуз, – и в сосредоточившийся разум пришло понимание того, что наместничество в Крыму – это всего лишь мечта. Ведь сейчас он не знает даже, кому слать письма с отчетом о своих делах. И все – из-за подлой выходки жалкой русской рабыни в многочисленном султанском гареме.
Наместник зло втянул носом воздух, немного снизил прицел и отпустил тетиву. Далекий раб, опустив глаза к своей груди, упал на колени, потом лицом вперед – а арбуз шмякнулся ему на голову и откатился в сторону. Кароки-мурза взял со стола солнечно-желтую курагу, кинул себе в рот и кивнул прислуживающему мальчишке:
– Беги туда, встань на его место и подними арбуз над головой.
Маленький невольник мгновенно побелел, словно обратившись в известняковую статуэтку.
– Ты что не слышал? Беги туда, подбери упавший арбуз и подними его над головой.
– Беги, кому сказано! – за спиной послышался шорох вынимаемой из ножен сабли.
Мальчишка попятился, повернулся и потрусил вдаль на подгибающихся при каждом шаге ногах. Второй замер, тоже изрядно побледнев, и стремясь одновременно следить и за своим товарищем, и за хозяином, боясь упустить указующий жест или взгляд.
Кароки-мурза наложил на тетиву новую стрелу, ожидая, пока невольник поднимет над собой мишень, потом поднял оружие, прицелился. Пустил стрелу. Расколовшийся арбуз окатил мальчишку рассолом, и тот, покачиваясь, двинулся назад к дастархану. Наместник окинул его презрительным взглядом:
– Да ты совсем мокрый! Эй, ты, – пальцем подозвал он второго невольника. – Ну-ка, вылижи его с ног до головы.
Мальчишка послушно подступил к товарищу и принялся старательно слизывать арбузный сок у того с плеч, лица, волос.
Кароки-мурза, презрительно скривившись, отвернулся.
Таковы все неверные. Все эти молдаване, венгры, грузины, поляки, русские, черкесы, немцы и прочие язычники, все они кичатся своим гордым нравом и свободолюбием – до тех пор, пока не заставишь взглянуть в глаза настоящей, взаправдашней смерти, пока не поставишь на самый край… И тогда все они мгновенно становятся послушными и работящими рабами, готовыми на любые унижения ради спасения своей жалкой жизни.
– Эй, ты, – подманил наместник второго старика. – Бери арбуз, и иди туда, на сто шагов за труп неверного.
И еще этот проклятый русский – наместник взялся за очередную стрелу. Он обещал поставить Московию на колени за десять лет. Десять лет заканчиваются – и где молящая о милости и клянущаяся в покорности Русь?
Впрочем, нельзя не признать – полон и добычу Менги-нукер привозит каждый год, хоть этим полностью оправдывая оказанное доверие. Кароки-мурза каждую осень отписывает в Стамбул об успехах Девлет-Гирея, настойчиво намекая, что засидевшийся в Бахчи-Сарае Сахыб ленив, и не мешало бы его поменять.
Но Сахыб-Гирей и Сулейман Великолепный – друзья детства, и потому хану прощается все. Прощалось… Теперь ситуация изменилась – но теперь он не знает, на кого надавить, чтобы посадить в Крым своего ставленника!
Невольник остановился. Наместник прицелился, выстрелил – и, разумеется, попал в цель. Поляк, облегченно вздохнув, двинулся назад.
И ведь была, была возможность сменить хана, а самому стать крымским наместником! Кароки-мурза вспомнил, как он сам, лично, вместе с шестидесятитысячным войском двинулся на Московию, как созданные русским глиняные великаны ломали засечную черту и крошили городские стены. Казалось, еще один напор – и сопротивление рухнет…
И тут, уже в который раз, хваленые татарские нукеры внезапно задали делу при одном лишь упоминании о подходе русских ратей. Они улепетывали так, что позабыли все шатры и припасы и бросили заводных коней, они удирали с такой скоростью, что они втроем – он сам, русский и его шаманка, так и не смогли догнать войска до самого Перекопа.
После этого позора большинство татарских беев утратили интерес к походам в московские земли, а султан, как сообщали из столицы, морщился при любом упоминании имени Девлета!
Кароки-мурза неожиданно вскинул лук, выпустил стрелу. Вестница смерти с расстояния двух сотен шагов пробила грудь невольника насквозь и умчалась далеко в зеленые просторы, а старый поляк прошел еще несколько шагов, прежде чем понял, что убит и со всего размаха рухнул оземь.
Осман перевел взгляд на мальчишек, которые мгновенно затравленно замерли. Послать их в подарок султану? В янычарский корпус? Кто оценит, кто отблагодарит…
– Империя рушится, – тихо, одними только губами прошептал наместник, и куда более громко добавил: – Ну-ка, рабы, побегайте. Вон там, шагах в полутысяче от меня.
– Ка-а-заки!!!
Кароки-мурза, уже изготовившийся было к стрельбе, опустил лук, обернулся, не понимая, что может означать здесь, в самом центре Крыма, этот языческий клич.
– Казаки! – в ложбине между взгорками показался Кара-мурза, мчащийся в сопровождении полусотни всадников и ведущий в поводу нескольких оседланных коней. – Любимый мурза, казаки! Их много, их тысячи! Они скачут сюда!
– Откуда здесь казаки? – недоверчиво поинтересовался наместник, не торопясь садиться в седло подведенного ему коня.
– Умоляю вас, любимый мурза, они скачут сюда! Они схватят вас, любимый мурза! Их много! Их тысячи и тысячи! Они идут с юга, они уже разорили и захватили все побережье!
Кароки-мурза, забрав драгоценный лук колчан со стрелами, с кряхтением забрался на белую, с темным пятном на лбу, кобылку, натянул поводья, и повернул к ближайшему холмику, заслонявшую стоящее в нескольких милях кочевье.
– Любимый мурза… – чуть не заплакал татарин. – Каза-аки…
Однако наместник упрямо поднялся на взгорок и с него, с немалым изумлением, уставился на далекое кочевье, где между шатрами которого всадники, мужчины и женщины. Нет, не просто бегали… Некоторых людей, пытающихся убежать за пределы стоянки, верховые рубили пускающими яркие солнечные блики саблями, женщин сгоняли в середину. Криков, правда, почти не доносилось. Далеко…
На счет тысяч Кара-мурза, конечно же, сильно преувеличил. Но две-три сотни среди нападающих набиралось. А у мурзы под рукой имеется не более полусотни воинов, да и те снаряжены кое-как. Луков с собой схватить никто не успел, копий или щитов – тоже. Казакам повезло, что напасть смогли внезапно. Что кочевье к походу не готово и почти все мужчины сейчас на пастбищах, со скотом. Да и сами роды рассыпались на мелкие кочевья, чтобы не стравливать друг другу траву.
– Любимый мурза! – снова взмолился Кара-мурза.
Интересно, он и вправду пожертвовал родным кочевьем, чтобы упредить его об опасности, или просто струсил, удрав при первом же казачьем ударе?
– Где ближайшее кочевье? – султанский наместник все-таки повернул коня и спустился со взгорка. Он понимал, что увлеченные грабежом враги вряд ли станут отвлекаться на погоню за одинокими всадниками, едущими по степи.
– На восток, любимый мурза. Полдня ходу.
– Мы едем туда, – решительно распорядился Кароки-мурза. – Отряди гонцов в прочие кочевья, назначь его местом сбора. Пусть воины мчат сюда немедленно! Соберем силы, завтра же переловим язычников и рассадим их по кольям.
Отряд перешел на широкую рысь, помчавшись в сторону выглядывающих над горизонтом гор. Среди зеленой травы остались только богато накрытый стол, и трое изумленных таким поворотом дел невольников.
Уже очень скоро нукеры наткнулись на мертвое тело. Татарин лежал в траве, а поперек спины пропитавшийся кровью халат рассекала длинная рана. Кароки-мурза подумал было, что это один из несчастных, сумевших убежать из захваченного кочевья, но очень скоро на пути обнаружилась россыпь из доброго десятка мертвецов.
– Пастухи наши… – негромко сообщил один из воинов.
А когда вместо кочевья они обнаружили только выгоревшие круги, истыканных стрелами верблюдов и изрубленных мужчин, детей и голых женщин, Кароки-мурза понял, что дело явно не ограничивается набегом мелкой воровской шайки – похоже, казаки действительно явились большой силой и целенаправленно разоряют край, если вовсе не задумали его покорить.
– Вы возвращаемся в Балык-Кай, – решительно заявил он.
– В горы нужно, любимый мурза! Там не найдут, там в лесах и ущельях затеряемся, спокойно опасность переждем. В степи повсюду казаки!
– Султан милостью своей поставил меня наместником Балык-Кая, – сурово отрезал Кароки-мурза, снова пуская лошадь в рысь, – и встречать опасность я должен именно там!

* * *

Путь до Балык-Кая занял два дня. В пути им постоянно встречались мертвые тела – как татар, так и зарубленных невольников, нищих бродяг, невинных детей. Казалось, дыхнувшая на Крым смерть помутила разум обитателей прекрасного полуострова и они убивали всех подряд, без смысла и надобности, просто не вынося вида ничего живого. Несколько раз отряд миновал разоренные кочевья, пару раз – наткнулся на брошенные пастухами огромные стада, безнадзорно гуляющие среди гор. А один раз за ними погнались казаки – около сотни. Однако, стоило неверным приблизиться на опасное расстояние, Кароки-мурза начинал пускать стрелы, и потеряв нескольких коней и пару воинов казаки предпочли отстать.
Почувствовать себя спокойно татарам удалось только в горах. Здесь тоже лежало немало убитых – но среди них встречались и тела разбойников. Кроме того, убежавшие в горы роды наконец смогли собрать своих воинов вместе, и теперь они сторожили ущелья и перевалы, готовые отбить любые наскоки врага.
Наместник, нещадно погоняя кобылу по крутым тропам, все еще лелеял надежду на то, что толстые каменные стены смогли уберечь от разорения его город – но уже за несколько верст ощутил характерный запах гари, и ударился в другую крайность, перейдя на неспешный шаг, словно его задержка в пути могла хоть что-то изменить…
Разумеется, первое, что сделали разбойники, налетев на город – это запалили все суда, что стояли в бухте. Правда, как узнал Кароки-мурза, две султанские галеры, заходившие для ремонта, милостью Аллаха успели выйти в море за день до нападения, и за их гибель перед Стамбулом отвечать не придется. Погорели в основном торговцы. Около десятка османских суденышек, несколько алжирских, пара венецианских, пара немецких и один итальянский неф.
Второе, что попытались сделать казаки – это сжечь сам город после разорения. Но и здесь Аллах позаботился о верных рабах своих, и разгуляться пламени не позволил. Каменные дома и глиняные мазанки, из которых в основном и состоял город, и так горят неохотно, а тут еще и дождь начался. Так что, даже деревянные кровли, и те почти не выгорели.
Но вот мертвых вернувшиеся с гор, выбравшиеся из пещер и подвалов горожане хоронить никак не успевали. Они рассказывали, что внешне очень похожие на ногайцев казаки обманом просочились в ворота, потом быстро зарезали янычарский караул, после чего понеслись по улицам, подряд вырубая всех, кто носил татарскую одежду и не успел, или не догадался поднять над головой нательный крест.
Янычары во главе со смотрителем порта заперлись в крепостном донжоне, жители в ужасе кинулись кто куда мог, а бандиты следом за ними врывались в дома, требовали золото, хватали ковры, железо, домашнюю утварь, детей. Хозяев дома совали руками, ногами, а то и головами в очаги, требуя денег и вина, насиловали дочерей на глазах родителей, нещадно рубили стариков и младенцев для устрашения взрослых. Впрочем, проведя в городе ночь, почти всех попавших в руки полонян казаки все равно зарезали. С собой забрали только молодых девок, тех, что краше, и освобожденных невольников – многие из которых тут же схватились за оружие и с дикой жестокостью убивали своих недавних кормильцев и благодетелей.
Да и чего еще ждать от неблагодарных гяуров?
Обширный дворец самого Кароки-мурзы оказался не только разграблен, но и изрядно загажен и изуродован. Наружная решетка выломана, внутренний балкон обвалился в нескольких местах, кладка фонтана, в котором зачем-то жгли огонь, потрескалась. Важные свитки – письма, документы, долговые расписки разбросаны по всему дому. Сундук с золотой казной взломан и, разумеется, пуст.
Но самое гнусное – захватчики разгромили гарем. Не слышались здесь больше детские голоса, женские песни и журчание воды. Старшие из жен лежали среди обрывков тряпок, резаных ковров, безжизненные и холодные, более неспособные дарить ласку своему господину. Более молодые исчезли вовсе. А без гарема и весь дворец стал мертвым и пустым.
– Фейха! – с надеждой позвал он. – Фейха, ты меня слышишь?
Но доверенная наложница тоже не отозвалась. На миг в душе шевельнулась мысль, что это именно персиянка прибрала золото и вместе с ним подалась домой, но мурза ее тут же отбросил: куда девке с таким мешком золота среди разбойников-казаков бродить? Отнимут моментально, да еще и саму убьют. К тому же, Фейха – мусульманка. Значит, для язычников она не полонянка, которую нужно освободить, а самая обыкновенная невольница. Добыча.
– О Аллах, великий и всемогущий, – в безмерной тоске воздел Кароки-мурза руки к небу. – За что насылаешь ты на меня такие беды и подвергаешь таким испытаниям?! Чем я провинился пред тобой, о милосердный…

* * *

Казацкие лодки, пересеча Азовское море, высадили десант возле Керчи. Лихие воины захватили безмятежный город и, разорив его, взяв богатую добычу и освободив невольников, двинулась вдоль побережья, прощупывая на прочность стоящие здесь порты. Времени устраивать правильные штурмы у легко вооруженной казацкой вольницы не имелось, а потому те из поселений, что успели запереть ворота – уцелели, а те, что не смогли опознать врагов в неожиданных гостях: усатых, с бритыми подбородками, смуглых от степного солнца, одетых в стеганные халаты, опоясанных шарфами, вооруженных саблями, были разгромлены и залиты кровью.
Начиная от Балык-Кая, половина казаков пересели на коней, и двинулись вглубь полуострова сушей, вновь соединившись с флотилией у Качи, после которой пути лодок и всадников окончательно разошлись. Ладьи, глубоко просевшие от нагруженной на них добычи – общего дувана, который еще предстояло честно поделить по окончании похода, осторожно отвернули назад, на Дон, а большинство воинов, пересев на захваченных у побережья лошадей, развернувшись в широкую облавную цель, и двинулись по степи, прочесывая ее от края и до края, выжигая кочевья, истребляя басурман, захватывая огромные стада нечестивой скотины и тысячами освобождая татарских невольников.
Большинство басурман, побросав имущество, укрылись от набега в горах или попрятались в немногочисленных городах, в большинстве своем основанных еще древними эллинами. Вырубленные в толще столовых гор, напоминающих сундуки с ровными крышками и боковинами высотой в сотни саженей, эти города не нуждались в стенах – не существовало в мире лестниц, способных достать до верхнего края вертикальных откосов, над которыми возвышались дома, и не существовало катапульт, способных забросить свои снаряды на подобную высоту.
Впрочем, казаки и не собирались гибнуть возле древнейших человеческих поселений. Изрядно отягощенные отарами и стадами, гоня перед собой полон и охраняя от возможных нападений длинный потоки обретших долгожданную свободу единоверцев, они больше не думали о боях, ограничиваясь лишь тем, что подбирали и подбирали брошенное перепуганными басурманами добро.
Охраняющие перекопский вал отряды, не готовые отражать удары в спину, при приближении казацких тысяч частью разбежались, частью укрылись за белокаменными стенами Ор-Капы. Длинный обоз неспешно двигался мимо боярина, стоящего с полутысячей воинов неподалеку от ворот крепости – на всякий случай.
– Боярин, татары впереди! – остановил Чистая Серьга взмыленного коня возле боярских детей, повсюду сопровождающих дьяка Адашева.
– Много? Где?
– Верст двадцать впереди будет. Много. Несколько тысяч, ратью идут. У меня там несколько дозоров за ними приглядывают. Пока, чую, нас не заметили.
– Остановить, похоже, хотят, – оглянулся боярин на атамана Черкашенина. – Собрал, стало быть, крымский хан силы свои. Добро желает назад возвернуть.
– Митяй, Саид, Яйло, Степан, Хагныр, – понявший все атаман без дальнейших предисловий подозвал молодых казаков. – По сотням скачите, казаков созывайте. Сеча будет. Прямо здесь помирать станем.
Небольшой отряд русской кованой рати отделился от длинной реки из людей и скота, тянущейся вдоль моря на восток, и остановился на пологом земляном взгорке, став ядром будущего грозного войска.
Самым неприятным для Даниила Федоровича сейчас было то, что обоз с добытым в честном набеге добром – повозки, скот, полон, освобожденные невольники – растянулся в длину на десятки верст, и быстро собрать распределившихся вдоль него воинов в одном месте стало совершенно невозможно. Не говоря уже о том, что за всем этим «дуваном» требовался пригляд. А потому из шеститысячной рати – две тысячи остались на ладьях, – из донских шести тысяч он мог рассчитывать от силы на четыре тысячи. А то и вовсе на три. Удастся ли отбить наскоки татар и увести обоз? Кто знает…
Однако отряды донских казаков уже начали торопливо стягиваться под его бело-синий стяг. Настроены православные степняки были серьезно. Не для того они почти месяц кровь проливали, силы тратили, сотни верст прошли, чтобы так просто все добытое басурманам отдать. Да любому из воинов легче костьми навеки лечь, живота лишиться, чем такое надругательство над собою стерпеть! И коли татары собираются прорваться к обозу – прежде им придется перебить всех казаков до единого!
Подошли из степи сторожевые дозоры, растворились в сотнях, выдохнув короткое сообщение:
– Идут…
Вскоре показались и татары. Они появлялись из ложбины между поросшими травой взгорками и растекались по степи вправо и влево, удерживаясь примерно в двух полетах стрелы от воинства донского. Замерли, выровняв ряды.
Выглядели басурмане усталыми и потрепанными. На многих щитах имелись следы свежих зарубок, далеко белели ворсящиеся от вылезающей наружу ваты порезы на халатах. Некоторые из татар и вовсе носили окровавленные повязки, закрывающие свежие раны. Однако глаза из-под отороченных мехом шлемов и шапок смотрели на казаков злобно и упрямо, ясно показывая, что отступать они не намерены ни на шаг.
Впрочем, донские воины отступать тоже не собирались. Они помнили, что сейчас, в эти самые часы, у них за спинами уходит из Крыма длинный обоз. И от того, удастся ли уберечь его от басурман, зависело то, насколько сытно и весело удастся провести на Дону осень и следующую зиму.
Адашев не торопился. По его разумению – коли вовсе без боя удастся до завтра простоять, то и хорошо. Завтра после полудня можно будет спокойно уходить вслед за обозом, прикрывая его тылы. Поход заканчивался, и ничего более, кроме возможности спокойно уйти, боярин не желал.
Даниил Федорович поднял глаза на небо: далеко ли до вечера? А когда опустил, то обнаружил, что с правого татарского крыла выкатился отряд в несколько сотен сабель, который начал разгоняться, меча стрелы в сторону казацких рядов. А отстреливаться донцам нечем – луков нет. Промедли сейчас еще хоть немного – и побьют православных ни за что.
– Ну, братцы, с нами Бог, – он бросил взгляд вправо и влево, после чего опустил копье (рогатины взамен потерянной под Азовом в Крыму не нашлось) и дал шпоры коню. – Вперед!
Вырвавшегося вперед боярина оглушил раздавшийся за спиной вместо привычного «Ур-ра!» разбойничий посвист, но сейчас это уже ничего не меняло.
Он метился в бок пускающему стрелы отряду – но татары успели извернуться, броситься наутек, просочившись в проходы между своими конниками. Крымское войско тоже колыхнулось и устремилось навстречу – басурмане не хотели, чтобы сила удара казацкой лавы повышибала их из седел и опрокинула на спину. На душу снизошло холодное бешеное спокойствие.
На этот раз Божья воля поставила перед ним какого-то зажиточного воина, а то и мурзу. Во всяком случае, одет он был не в халат, и не в старый потрепанный куяк или кольчугу, а в самую настоящую немецкую кирасу – черненую, с позолоченными наплечниками. Шапку железную татарин носил шляхтскую, рукава наружу торчали шелковые.
Правда, пикой своей он метился высоковато – в последний момент боярин поддернул щит выше, откидываясь на правый бок, почти вытягиваясь вдоль крупа коня, и одновременно посылая копье вперед, вкладывая в удар весь свой вес и набранную конем скорость. Вражеский наконечник только чиркнул по щиту, выгрызая щепу, а боярское копье, без труда пробив нагрудник – копейный удар вообще любое железо пробивает – вошло глубоко внутрь и неожиданно, изогнувшись, лопнуло посередине.
Ну и ладно – из кирасы наконечник все равно никогда не выдернешь. Даниил Федорович бросил бесполезный обломок, схватился за саблю – но из-за натянутых поводьев конь его поднялся на дыбы, и Адашев с удивлением увидел как из спины его, прямо перед седлом, выросла окровавленная пика. Скакун начал заваливаться набок, и дьяку оставалось только спрыгнуть на землю и, пригнувшись, метнуться назад, моля Господа, чтобы не затоптали.
Миновало. Сбавив шаг, боярин отбежал еще на несколько саженей и остановился, повернувшись к сече.
Казаки и татары рубились практически на месте, широкой полосой. Находившиеся впереди ожесточенно махали саблями, те кто оказался позади, стремились им помочь, нанося издалека копейные уколы. Никто не отступал, но и не продвигался вперед. Просто давила сила на силу, в надежде, что кто-то выдохнется первым и побежит.
Из схватки вырвался конь без седока. Всхрапывая и высоко вскидывая ноги, помчался к обозу. Боярин кинулся было к нему наперерез, но скакун испуганно шарахнулся от незнакомого человека и помчался в степь. Адашев, махнув рукой, остановился.
Со стороны Перекопа широкой рысью примчалось две сотни казаков и, не обращая внимания на крики и взмахи царского посланца, с ходу врезались в сечу на левом крыле. Боярин разочарованно сплюнул, остро ощущая свою бесполезность, попытался поймать еще одного оставшегося без седока коня – но опять безуспешно. Только с четвертой попытки выбредшая из боя лошадь далась ему в руки, и Даниил Федорович смог опять подняться в седло.
За то время, пока он неприкаянным бродил за спинами казаков, положение чуть-чуть изменилось – левое крыло, получившее нежданную поддержку, начало медленно, шаг за шагом, теснить татар назад. Адашев проехал позади строя, вглядываясь в окровавленные, истоптанные копытами тела. Наконец он обнаружил именно то, что искал – целое копье, оставшееся в скрюченном казацком теле. Резко качнувшись вперед, витязь подхватил копье, промчался на левый край рати и там, с громким криком:
– Москва!!! – снова врезался в сечу.
До темноты казакам удалось заметно потеснить басурман, затолкав их обратно в ту ложбину, из которой они появились, но окончательной победы, коренного перелома в битве, добиться не смогли. Спустившаяся мгла развела сражающихся в стороны, и над окровавленным полем повисла тишина. Обитатели степей – как донских, так и крымских, несколько часов махавшие саблями, вымотались до такой степени, что не имели сил даже развести костров. Они пожевали холодной баранины, оставшейся со вчерашнего дня и провалились в глубокий сон.
А с первыми лучами солнца в широкой степи, по обе стороны от залитой кровью полосы, выстланной человеческими телами и конскими тушами, снова выстроились молчаливые конные сотни.
– Вот упрямые какие они нынче, Даниил Федорович, – тихо удивился атаман. – Может, подмоги какой ждут?
– Может, и ждут, – согласился дьяк. – Обоз-то ушел?
– Отары овечьи ребята гонят, – вздохнул Черкашенин. – Медленно бараны идут, ножки больно короткие…
Из-за татарских рядов донеслись радостные выкрики – и внезапно над басурманской конницей поднялась многосаженная темно-бурая махина. В первый миг боярин Адашев подумал, что татары собрали осадную башню, обмазав ее снаружи от огня землею. Но глаза упрямо показывали ему глиняную голову черные черточки рта, приплюснутый нос, зрачки из оловянных тарелок. Широкие человеческие – и в тоже время нечеловеческие плечи, низко опущенные руки, ноги.
– Свят, свят… Святый Боже… Господи, спаси помилуй и сохрани… – послышалось со всех сторон испуганное бормотание.
– Это просто статуя, – нервно перекрестился дьяк, начиная понимать, что именно про это басурманское чудище и наказывал ему узнать государь. – Это просто большая статуя… У меня в отряде священник был… Отец Сергий… И колдун…
Чудище, покачнувшись из стороны в сторону внезапно сделало шаг, потом еще.
– Знаешь, атаман, – внезапно решил Даниил Федорович. – Бросьте вы эти отары. Давай уходить отсюда. Быстрее. Глиняное не догонит…
– Назад, назад братья! Поворачивай! На Дон уходим! Домой!!!
Разворачиваться в тесноте строя было совсем не просто – но никакой опасности казакам в эти мгновения не грозило, а потому они справились быстро, никого не задавив и не покалечив. А потом все вместе дали коням шпоры, уносясь самым стремительным галопом, какой только могли позволить отдохнувшие за ночь лошади.
– Ал-ла! Ал-ла! Гей! – послышались позади радостные выкрики, громкий посвист. Даже не оглядываясь, боярин понял, что степняки кинулись в погоню. Нет большего удовольствия для любого воина, чем рубить беззащитные спины еще недавно грозных и глумливых врагом.
– Ничего, – пробормотал дьяк. – До нас далеко. Дайте только от чудища ускакать.
Одинаково легко вооруженные всадники мчались на одних и тех же брюхатых степных скакунах, одинаково уставших вчера в бою, и отдыхавших на одной и той же траве. А потому копыта верста за верстой били во влажную землю, отбрасывая назад большие черные комья, а расстояние в два полета стрелы между спасающимися и преследователями почти не сокращалось.
– Пора… Пора атаман! – боярин начал натягивать поводья, замедляя галоп, и смотря направо и налево, чтобы его примеру последовали остальные. Боярские дети и холопы, заметили его маневр сразу, казаки пронеслись немного вперед, но атаман Черкашенин уже орал что-то воинственное.
Скакать долго в плотном строю довольно долго, а потому всадники разошлись на одну-две сажени друг от друга и развернуть коней труда не составило. Даниил Федорович выхватил саблю и помчался на такой же рыхлый строй преследователей.
– Москва!!!
Рубка на встречном ходу – штука быстротечная. Да еще вне строя, когда каждый раз один на один, каждый раз только сам за себя. Ближний степняк – молодой, легкий, горячий, вырвался вперед, а щита держать не умеет. Боярин, сталкиваясь, ударил окантовкой своего щита по низу татарского, верх открылся. Сразу – н-на туда саблей! Следующий татарин – удар! Треснули щиты, звякнули сабли, так и не дотянувшись до тел. А лошади скачут, и они уже разошлись, невредимые, и впереди новый враг. Щиты столкнулись, поднялись до уровня голов. Дьяк наугад чиркнул клинком снизу вверх, протянув его чуть вперед, и попадая между вражеским щитом и телом татарина. Ощутил легкий толчок – кажется, попал лезвием по рукам. Значит, степняк мертв – не добьют беззащитного, так все равно кровью истечет. Но и он уже позади, а на него мчится огромный татарин, поднимая щит выше головы и наваливая его сверху, норовя закрыть все небо, а заодно – не дать разглядеть, откуда последует удар. Дьяк опустил щит ниже – в таких случаях обычно как раз понизу уколоть пытаются, а рубанул басурманского коня по крупу – пусть пешком ходит. А там, глядишь, и стопчет кто-то из своих. И опять они разминулись, опять скачка. Опять татарин поднимает щит выше, а над ним сверкает острый стальной кончик. А раз сабля сверху – значит там можно прикрыться клинком, а окантовкой щита на всем скаку ударить в живот, расплющивая внутренности до самых позвонков – н-на!
Отставшие татары начали замедлять скачку. Одно дело – рубить улепетывающих трусов, и совсем другое – затевать новую долгую сечу. Поняв, что скрестить с ним оружие никто не торопится, Даниил Федорович остановил свою кобылу, потрепал ее рукой по шее. Оглянулся. Казаки, вырубив передовой татарский отряд, торопливо собирали своих убитых и раненых, поднимали их в седла или клали поперек холок коней. Боярин натянул повод, поворачивая к своим, перешел на рысь, нагоняя уходящих вперед донцов. Татары их больше не преследовали, тоже начав собирать погибших.

* * *

Простояв три дня на месте разгрома русского отряда, пятитысячное войско Девлет-Гирея двинулось все-таки не в Крым, а повернуло на запад, вдоль никем не отмеченной границы Дикого Поля, в холмистые места по берегам реки Псел. Наконец-то потеплело. Снег начал стремительно стаивать, и теперь во время стоянок между короткими переходами люди останавливались на вершинах холмов, уже оттаявших от зимнего сна и кажущихся чуть ли не теплыми. Под яркими солнечными лучами к небу полезла молоденькая травка, которую торопливо выщипывали кони своими мягкими губами.
С реки сошел лед. Русский, все время что-то искавший, наконец вывел их на довольно широкую возвышенность, частью поросшую лесом, и заявил, что теперь можно отдыхать.
Вскоре выяснилось, что свой лагерь они разбили на кладбище. Среди леса и на поле вдоль него стали попадаться лежащие на земле каменные плиты с непонятными знаками, но было уже поздно: вода поднялась, отрезав их от окружающего мира.
Взятые у русских припасы закончились, и татары начали резать коней. По счастью, хоть лошадям бескормица не грозила – трава продолжала бурно лезть из земли, а на кустарниках распускалась сочная молоденькая листва. Дров для костров тоже хватало, поэтому никто не роптал. Разумеется, воины предпочли бы спать на мягких коврах и в теплых шатрах – но лучше быть сытому под небом, чем голодному в шатре.
К середине мая вода отпустила их из своего полона. Выждав еще немного, чтобы дороги успели просохнуть, русский поднял всех на коней и, погнав в стремительный двухдневный переход, внезапно обрушился на тихие деревушки по берегам Сейма.
Здесь явно забыли про существование Крымского ханства. А может – понадеялись, что после зимнего разгрома татары в этом году не появятся. Во всяком случае, когда хохочущие степняки появились среди хат Терны и Дубовязовки, глупые русские сидели по деревням и занимались своими делами: в кузнях стучали молоты, мужики ремонтировали телеги, поправляли изгороди – хотя большинство, конечно, работали в поле, поднимая пашню для сева. Бабы развешивали на веревках постиранное белье, носили от колодцев воду, готовили еду, шлепали детей, просто болтали между собой и, кажется, так до конца и не поверили в ужас происходящего, даже когда на них набрасывали веревки, привязывали за шею к собственным телега, в которые грузили их же добро и запрягали их же коней, и даже когда опрокидывали на спину и задирали подолы, без стеснения запуская руки в срамные места, или начиная делать то, что позволительно только венчаному перед лицом Господа мужу.
Некоторых мужиков, хватавшихся за вилы или топоры, пришлось рубить тут же, на месте, но большинство побежало на веревках за лошадиными хвостами вместе со своими женами и плачущими детьми.
В конце мая Девлет-Гирей, по совету своего ближнего советника Менги-нукера, вышел в Путивлю и встал на обширных заливных лугах прямо под стенами древнего города – но на другом берегу Сейма. Татары знали, что делали – брод, позволяющий перейти реку, находился примерно в двух верстах от города вниз по течению. Чтобы добраться до него, а потом до лагеря степняков, решившимся на вылазку русским пришлось бы топать пару часов у всех на виду – и за это время даже ленивый успел бы приготовится отбить атаку. От стен стоящего на высоком холме города по прямой до шатров бея и его советника было всего три-четыре сотни саженей. Но половину этого расстояния составляла стремнина Сейма трехсаженной глубины.
Оставшись приглядывать за городским гарнизоном с двумя тысячами нукеров, Девлет-Гирей отпустил остальных воинов на облаву – и лихие степняки с готовностью ринулись во все стороны, отлавливая зазевавшихся путников, девочек, отправившихся отнести обед отцу в поле, самих пахарей. Они проносились по деревням снося, подобно Змею-Горынычу, все, что могло представить хоть какую-нибудь ценность, и оставляя после себя хлопающие дверьми опустевшие дома и молчаливые разоренные сараи. Всего за несколько дней татарские тысячи дошли до Баник, Шалыги, разорили Бурынь и Конотоп.
Обитатели города могли наблюдать, как внизу, почти у них под ногами, к басурманскому лагерю что ни час, подходят все новые и новые обозы, сгоняется скотина и толпы людей. Детей запускали в общие загоны, мужчин связывали спинами одного с другим. Самых красивых девок радостные татары укладывали тут же на землю, распиная между колышков и оставляли лежать целыми днями, по очереди подходя и насилуя. Некоторым задирали юбки и завязывали над головой, после чего слепых и беззащитных, со смехом гоняли друг к другу, шлепая, подкалывая саблями и ножами, либо, разгорячась, тут же, при всех, насилуя.
Временами некоторые горожане узнавали в татарских полонянах знакомых и родственников – но ничем, кроме посылаемых в сторону нехристей проклятий, помочь своим близким не могли.
Первого июня татары снялись с лагеря и медленно двинулись на восток, но спустя четыре дня резко повернули на юг, втягиваясь между Сулой и Пселом на старый, нахоженный, омытый слезами миллионов полонян Бакаев шлях.
Имея в обозе тысячи невольников, большинство из которых были слабыми детьми или девками, при утрате привлекательности стремительно теряющими в цене, татары шли медленно, проходя за день немногим больше десяти верст. До ханства такими темпами они добирались почти месяц, но еще дней через десять Девлет-Гирей рассчитывал закончить свой путь в Гезлеве или Кафе, а оттуда заехать в Балык-Каю и преподнести Кароки-мурзе какой-нибудь подарок. Если хочешь в этом мире чего-либо достичь – с султанскими наместниками ссориться не нужно. С ними следует или дружить, или хоть как-то проявлять дружелюбие. Никогда не угадаешь, когда и чье слово окажется решающим в далеком Стамбуле.
Однако всего в одном дне пути от Ор-Копа разъезды вдруг наскочили на приглядывающие за степью дозоры. Причем дозоры – русские!
– Они хотят нас перехватить, Менги-нукер, – метался перед палаткой Девлет-бей. – О, Аллах! Мы просидели половину зимы в холодном снегу, мы дрались, как волки, еще месяц мы торчали посреди воды, как филин на тополе. Мы наконец-то смогли взять хорошую добычу, мы довели ее до ханства, и вдруг оказывается, что русские поджидают нас прямо здесь!
– Этого не может быть, хан, – покачал головой русский, продолжая спокойно сидеть на потнике перед полотняным пологом. – Неужели ты думаешь, что они гнались за нами от самого Путивля? И что не боятся стоять на Перекопе, в самом центре ханства?
– Дозорные привезли тело одного из зарубленных в стычке, – Гирей резко остановился и протянул Менги-нукеру руку. На пальце болтался привязанный к тоненькому ремешку крест.
– Нужно остановить обоз и выдвинуть вперед конницу, – все тем же безразличным тоном продолжил русский. – Пусть прикроет добычу, если желает получить свою долю.
– Я уже отдал такой приказ, Менги-нукер. Я не так глуп, как тебе хочется думать.
– Если бы я считал тебя глупым, хан, – спокойно возразил Тирц. – То я бы к тебе не пришел.
– Я о другом говорю, Менги-нукер, – заткнул крестик куда-то в складки пояса татарин. – Ты должен сделать своих монстров. Сейчас! Чтобы они перебили загораживающих нам дорогу русских.
– Ты хочешь, чтобы я вылил на землю всю кровь ради твоего страха и жадности? – на этот раз голос Тирца стал жестким и холодным. – Големы мне нужны для того, чтобы покорить Россию, а не ради нескольких золотых монет.
– Там и твоя добыча, Менги-нукер, – скрипнув зубами, напомнил бей.
– Но здесь не может быть русских, – поднявшись на ноги, ответил Тирц. – Это же Перекоп! Покажи мне здесь хоть одного боярина с оружием в руках и без веревки на шее – и я сделаю тебе голема в тот же день.
– Тогда садись на коня! Ногайские сотни уже ушли вперед.
Недовольно поморщившись, Тирц все-таки встал и забрался в седло подведенного ему бейским телохранителем мерина. За пару часов небольшой отряд нагнал основные силы. Сотни уже выстроились в несколько рядов, закрывая дорогу незнакомому врагу. Тирц мог бы поклясться, что впереди перегораживают степь точно такие же ногайцы, как и в отданных Девлет-Гирею родах – если бы не одна деталь. В центре вражеского войска стояло несколько десятков русских витязей – одетых в русскую броню, русские шлемы, русские пояса, имеющих русские бороды и русское оружие.
Нет, среди татар тоже имелось в избытке тех, кто пользовался добрым и доступным московитским снаряжением – но чтобы одеться под витязя с ног до головы, да еще собрать вместе сразу несколько таких воинов…
– Может, кто-то из местных беев? – неуверенно пожал плечами Тирц.
– Аза, передай Халилу, пусть проверит их, – повелительно махнул рукой Гирей.
Один из его телохранителей сорвался с места, помчался на левый фланг войска. Вскоре с фланга отделилась и двинулась вперед сотня воинов, на ходу вынимающая из колчанов и натягивающая луки. И почти сразу стоящая через поле конница, опустив копья, дружно ринулась в атаку. Татары рванули навстречу – огромные массы людей и коней столкнулись с сухим деревянным треском, еще через мгновение донеслись крики, ржание, звон сабель.
– Ведьма моя в палатке осталась, – поморщился, признавая свою неправоту, Менги-нукер. – Нужно немедленно начинать рыть глину.
Обоз с невольниками остался слишком далеко позади, и поэтому ковыряться в глине, пока русский умчался за шаманкой, пришлось личной сотне бея. Но воины не роптали – им совсем не хотелось, чтобы добытая с таким трудом добыча оказалась потеряна чуть не у колодца собственного кочевья. Ради спасения набранного с таким трудом, потом и кровью добра они готовы были сражаться день и ночь, лечь костьми на этой никому неизвестной прогалине и даже – ковыряться в грязной, еще влажной после недавних дождей земле собственными руками.
Прислушиваясь к доносящимся крикам боли и ярости, лязгу оружия, нукеры кромсали глину ножами, выволакивая ломти в общую кучу и выкладывая их в примерное подобие большой человеческой фигуры. К сумеркам глиняный воин был почти готов. Прискакавшие Менги-нукер и его рабыня придали фигуре окончательный вид, подравняв и загладив тело, увеличив ступни, нарисовав лицо и даже сделав великану глаза из двух оловянных мисок. На ночь готового голема они оставили лежать на земле, а поутру, когда солнце осветило его своими ласковыми лучами, а наскоро перекусившие воины уже выстроились перед русскими рядами, начали свое действо.
Обряд, который за последние годы пришлось проводить уже не один раз, прошел быстро и привычно, почти буднично – и вскоре новый ребенок татарской шаманки и нежити, еще не родившейся, а потому не имеющей ни роду, ни племени, опершись руками о траву, выпрямился во весь рост.
В этот раз до сражения дело не дошло – едва увидев голема, вражеская конница кинулась врассыпную и помчалась наутек. Несколько татарских сотен рванули в погоню за трусливыми беглецами, но большинство воинов Девлет-Гирей успел остановить. Он не желал столкнуться с новыми неожиданностями, не имея в своих руках сил, достаточных для отпора очередному неожиданному врагу.
К вечеру его верные ногайцы подошли к перекопскому валу и остановились под стенами Ор-Копы. А к полудню следующего дня сюда же подтянулся и собранный ими в путивльских землях богатый обоз. По дороге, что еще несколько дней назад пропустила на волю почти пятнадцать тысяч обредших свободу татарских невольников, теперь шли в рабство более трех тысяч новых жертв.

Глава 5
Советники

На этот раз, остановившись перед воротами дома боярского сына Толбузина, Костя раздумывал довольно долго. Душу его грязла мелкая трусливая мыслишка, что все это не к добру. Не так просто любимый опричник государя снова вызывает в Москву боярина, совсем недавно вызвавшего царский гнев. Вот войдешь сейчас в ворота – и сгинешь в безвестности, как четыре столетия спустя исчезали командармы, разведчики и чиновники разных рангов. Правда, ныне век не двадцатый, а шестнадцатый – люди в нем живут куда более цивилизованные и не настолько подлые, как в будущем. В конце концов, боярин он или шантрапа бездомная? Не станет же прятаться и бегать, аки кот нашкодивший?
Росин кивнул своему холопу, и тот громко забарабанил в ворота:
– Боярин Р-росин Константин Алексеевич к боярскому сыну Толбузину в гости пожаловать изволил!
После недолгой задержки ворота заскрипели. На этот раз боярский ярыга ненамного приоткрыл только одну створку, и во дворе их никто не встречал – но как раз это Костю Росина и успокоило. Раз лживой и приторной ласковости нет – стало быть, и в остальном можно ожидать искренности.
– Доброго тебе здравия, Константин Алексеевич, – низко поклонился с крыльца пожилой толбузинский подворник. – Боярин в покоях тебя ждет, проводить наказывал.
– Холопов моих покормите, или в кабак отправить? – хмуро поинтересовался Росин.
– Покормим, барин, как же не покормить? И покормим, и в людской уложим. Идем, барин, хозяин ждет.
На этот раз Костю проводили не в трапезную, а в одну из комнат, носившую налет как аскетичности, так и небывалой роскоши. Рубленные бревенчатые стены – и роскошный персидский ковер на полу. Икона в потемневшем окладе – и резное французское бюро красного дерева. Ничем не закрытые окна с распахнутыми во двор ставнями – и книга в тисненом золотом переплете на подоконнике. Грубо сколоченный табурет – и чернильница венецианского стекла. На простом столе из струганных досок – серебряный пятирожковый подсвечник с причудливо переплетенным лиственным орнаментом.
Сам хозяин из-за жары августовской жары сидел в одной только черной шелковой рубахе и цветастых штанах из какой-то блестящей ткани – толи атласа, толи тонкая парча, толи люстрин. В общем, какая-то иноземная повалока.
– Это ты, Константин Алексеевич? – поинтересовался опричник.
– Здрав будь, боярин Андрей, – с кривой ухмылкой кивнул Росин, ясно понимая, что ответной здравицы не услышит.
– Поверить не могу, что оскорбил ты так Ивана Васильевича во время встречи прошлой, Константин Андреевич, – мотнул головой Толбузин. – Никак не могу. Это же надо, царю, царю предложил трусом сказаться! Но государь милостив, и никакой кары на тебя накладывать не захотел…
– А ты хотел, – сделал соответствующий вывод Росин. – Чего же позвал тогда, коли нелюб я тебе?
– Потому позвал, что люб-нелюб, а боярин ты русский, и службу государеву нести обязан.
– А скажи, боярин Андрей, пять пушечных стволов для русской рати заменят для нее одного боярина? – не дождавшись приглашения, Костя сам уселся на пустующий табурет. – Или нет… Десять стволов?
Андрей Толбузин, опустив руки на подлокотники немецкого кресла с матерчатой спинкой, закинул ногу на ногу.
– Нынешним летом дьяк Даниил Адашев по указанию государя ходил кочевья крымские воевать. Вернулся он с успехом, Константин Алексеевич, и добычей преизрядной.
– Я рад за него, боярин, – пожал плечами Росин. – Очень рад.
– А еще сказывал он, – продолжил Толбузин, – что в сече у крепости турецкой Ор-Копы татары глиняного человека на него напустили ростом о пяти саженей, три сажени в плечах и вонючего преизрядно.
– Опять?
– А потому, как разгромлен Даниил Федорович не был, и людей своих в целости на Москву привел, страхом рассказов сих оправдать ужо нельзя.
– Вот, значит, как, – задумчиво почесал в затылке Костя. Ко всем проявлениям сверхъестественного он относился с большой долей скепсиса, однако даже самые твердые убеждения человека, сперва провалившегося вместе со многими друзьями в шестнадцатый век, затем познакомившегося с призраком в доме одного из своих друзей, потом побывавшего в лапах лесной нечисти, способны рано или поздно дать трещину. – Но как они это делают?
– То нам, Константин Алексеевич, неведомо. Но понятно, что не с Божией помощью.
– Хорошо, – Росин поднялся, подошел к открытому окну, посмотрел сверху вниз на своих холопов, поящих коней теплой водой из стоящего во дворе корыта: – Меня это каким боком касается, боярин?
– Подл ты, Константин Алексеевич, и хитер, – прямо заявил хозяин дома, – а потому именно тебе я хочу поручение одно дать.
Росин хмыкнул, повернулся к опричнику лицом.
– Проведав про колдовство басурманское, государь повелел мне колдунов, знахарей и ведуний по Руси нашей собрать, дабы своими чарами татарской магии они противостоять могли.
– Ну?
– Прослышав про желание сие, про награды обещанные, многие чернокнижники в Москву явились. А еще больше – бояре местные, да воеводы и старосты земские привезли.
– Так ведь много – не мало, боярин Андрей. Что тебя смущает?
– Мыслю я, хороших колдунов, настоящих, басурман способных остановить среди них может не оказаться. Как отличить, как узнать? Проверить как, Константин Алексеевич? Боюсь я, потратим мы золото и время свое, но пользы от этого не станет.
– Согласен, – кивнул Росин.
– А коли согласен, – поднялся из кресла опричник, – так различи мне чернокнижников истинных, и тех, что корысти ради таковыми притворяются. Ибо иерархи церковные на вопросы сии крестятся и проклятия шлют, а самих чародеев просить средь себя различия провести я не могу. Мыслю, как раз корыстные обманщики промеж собой сговорятся, и истинных ведунов за несмышленышей выдадут.
– Тоже правильно, – хмыкнул Костя. – Честному человеку промеж жуликов никогда не выиграть.
– Вот и разреши вопрос сей, Константин Алексеевич, – подвел итог опричник. – Мыслишь ты всегда как-то… – Толбузин изобразил пальцами рук нечто вроде бегущей многоножки. – Вот и придумай способ зерна от плевел отделить.
– Эта процедура называется продуванием, – негромко ответил Росин. – Много их?
– Сотни две, коли еще кого не подвезли.
– Ладно, чего-нибудь придумаем. Здесь проверку проводить станем? Тогда, боярин Андрей, выдели мне две комнаты больших, куда колдунов после проверки отводить станем. А то как бы не перепутать потом… Пожалуй, завтра и начнем?

* * *

Устроившийся в углу на табурете Андрей Толбузин откинулся спиной на стену и молча наблюдал за жестами одетого в лапти и потрескавшийся кожух старика с совершенно седой спутавшейся бородой.
– Ты лети слово быстрое, над ветрами над болотами, над чащами, над полями… обернись вокруг света белого, обернись вокруг света черного, ты вернись ко мне слово твердое, ты вернись ко мне словом истинным… Да, – старик выпрямился во весь рост и отер пот со лба. – Тяжкую ты задачу задал мне, барин. Но на то и судьбинушка мне такая выпала, чтобы людям Божим помогать, беду отводить, да уперед жизни смотреть. И вижу я, что родиться у тебя сын – красно солнышко, вырастет буйным молодцем, народит тебе детей правнуков.
– Ну и хорошо, – кивнул Росин. – Антип, отведи старца в трапезную.
Холоп, вежливо кланяясь, прихватил широко перекрестившегося божьим словом целителя под локоток, а спустя несколько минут завел скрученную, кривоглазую, патлатую бабку, изо рта которой торчали вперед два желтых длинных зуба.
Опричник у окна торопливым движением перекрестился и озабоченно покосился в сторону задернутой ситцевыми занавесочками иконы, перед которой тлела малым огоньком лампада.
– Что позвал, мил человек? – прохрипела старуха, опираясь на скрюченную, сделанную из соснового корня клюку. – Чего тебе надобно?
– Вопрос у меня важный есть, бабушка, – Росин прокашлялся в кулак и указал на кресло, где под легкой, но непрозрачной накидкой угадывался человеческий силуэт. – Боярыня у меня знакомая на сносях. А посему важно мне крайне знать, кого родить собирается, девочку или мальчика? Но только кто она такая, ведеть тебе не надобно, и лица или тела ее я тебе не покажу.
– А и не надо, мил человек, – с готовностью согласилась старуха. – Пусть она монетку золотую возьмет, плюнет на нее трижды, а ты мне принеси. Я над ней заговор сочту, в пламени жарком сожгу, тут же и ответ точный дам.
– Понял, сделаю, – зевнул Росин. – Антип! Проводи гостью в трапезную. Ох, жрать-то как охота. Ну, ладно, еще пару чародеев проверим, и перерыв сделаем. Ну, кого там еще Бог послал?
Следующим в комнату вошел узкоглазый, смуглолицый безусый и безбородый, коротковолосый мужчина в очень свободном светло-синем балахоне, на плечах которого были пришиты полоски белого заячьего меха. На шее непривычно чистого и пахнущего свежестью колдуна висело несколько тонких ремешковси привязанными к ним длинным черным когтем, идеально белым клыком, пучком рыжей шерсти и небольшим мешочком.
– Никак, татарин? – встрепенулся у стены боярин Толбузин.
– Сам, – кратко ответил гость.
– Что «сам»? – не понял Толбузин.
– Я сам, – повторил чародей.
– Саам, что ли? – сообразил Росин.
– Сам, – кивнул колдун.
– Самоед? Оттуда, с севера? – начал понимать гостя опричник.
– Сам, – опять кивнул гость.
– Чукчи-эскимосы, тунгусы-якуты, – рассмеялся Костя. – Неужто и там про наше дело прознали? И где твой бубен?
– Бубен, то брать нельзя. Он сильный. Он род хранит. Я сам пришел. Царь русский пришел. Москва. Помочь пришел. Сказать слово хочу.
– Ну и как же ты государю помочь сможешь, – опять откровенно зевнул Росин, – коли бубен свой сильный и колдовской с собой не взял?
– Бубен род хранит. Бубен уносить нельзя, – обеспокоенно повторил саам. – Бубен, колотушка, кость на земле жить должен. Беда иначе придет. Сам можешь, бубен не трожь! Сам мать хранит, сам мать знает. Царь сказать пришел.
– Ты чего-нибудь понимаешь, Константин Алексеевич? – поинтересовался опричник.
– Только общую канву, боярин. Этот самоед не взял свой родовой бубен потому, что бубен штука сакральная и важная, и должна всегда храниться на земле предков, чтобы охранять род от всяких напастей. Я правильно излагаю? – обернулся Росин на северного колдуна. Тот кивнул. – А пришел он сюда, чтобы предупредить о чем-то московского царя.
– Беда идет. Погибель царству. Мрак ползет весь. Мир большой, мрак на Москву.
– Когда?! – вскочил со своей табуретки понявший все без перевода опричник. – Откуда? Где крамола зреет?
– То не зреет, – покачал головой саам, и взмахнул руками, словно сгребал в охапку сноп соломы. – То идет. Мрак. Весь мрак сюда.
– Когда?
– Как помру, год пройдет. Год пройдет, боль придет. Страх придет.
– Я чего это ты вдруг помочь решил государю московскому? – скептически поинтересовался Росин.
– Новгород сам бил. Серебро брал, девок брал, тюлень брал. Москва Новгород побил, сам не бил. Девки дома, тюленя едим. Зуб купцам даем.
– Понятно. История угнетения малой народности в двух словах, – развел руками Костя. – То есть, мотив для доброго дела в наличии имеется. За последние сотню лет московские цари крепко накрутили хвоста новгородской вольнице, заметно поумерив их аппетиты в разграблении соседей. Ну, а налог саамы платить согласны. Особенно, если их на растерзание северной демократии больше не отдадут. Я правильно понял?
Саам кивнул.
– Так скажи, самоед, – повернул колдуна к себе Толбузин. – Откуда беда придет? Когда ждать?
– Скоро помру, – вздохнул саам. – Как помру, год пройдет, беда придет. Сила кончится.
– Ты его понимаешь, Константин Алексеевич?
– Еще как, боярин Андрей, – разочарованно покачал головой Росин. – Есть такая мулька: решил один король колдуна казнить. Просто так, для баловства. Позвал он чародея к себе, и спрашивает: а скажи, когда ты помрешь? А сам думает: скажет, что потом, а я ему и отвечу – нет, сейчас помрешь. Скажет, что сейчас, а я ему – ну, так тому и быть. А чернокнижник тамошний возьми и заяви: а помру я за день до гибели вашего величества. Струхнул король, да и отпустил его обратно домой. Да еще и стражу приставил, чтобы беды какой случайно не случилось.
– Ну и что?
– А то, что этот самоед под ту же байку косит. Дескать, спустя год после его смерти на Русь беда страшная обрушится, силы зла со всего мира сюда придут и сотрут в порошок все, до последнего таракана. А значит, гостя нашего, получается, нужно беречь, холить и лелеять.
– Так и казнить его не за что, – мысль опричника вильнула неким странным зигзагом. – Не тать, на разбое не пойман, крамолу не злоумышлял. Может, в поруб посадить? Чародей, все-таки. А ну, не врет?
– Ну, прежде чем про судьбу Руси вещать, – повернул Костя лицо к внимательно слушавшему разговор сааму, – ты сперва на вопрос попроще ответь. Мальчик, скажи, или девочка у боярыни родится, что в кресле сидит. Только, чур, руками ее не тронь! Чарами своими определи…
Узкоглазый маг склонил голову набок, полуприкрыл глаза и принялся торопливо перебирать висящие на груди побрякушки: коготь, зуб, пучек шерсти; коготь, зуб, пучок шерсти. Потом резко вскинул подбородок.
– То мальчик-девочка не получишь, то молодой боярыня быть, – он решительно подошел к креслу и сдернул покрывало. Под ним обнаружился замотанный в убрус замужней женщины росинский холоп – голубоглазый Семен.
– Что это? – недоуменно вперился в него боярский сын.
– А ты как думаешь, боярин Андрей?
– Но ведь ты же говорил, Константин Алексеевич, что здесь сидит…
– Вот-вот, говорил, – согласился Росин. – Вопросы всякие задавал. И из сорока колдунов и знахарок, что с утра тут побывали, ни одна тварь не смогла понять, что под покрывалом вместо женщины парень сидит. Ясновидцы хреновы. Вот он, – Костя кивну на саама, – первый.
Опричник переваривал услышанное не меньше минуты. Потом прикрыл лицо руками и захохотал, свалившись обратно на табуретку:
– Ну… Ну, Константин Алексеевич… Ну, уморил… А эти-то, эти… Молодец красный… Девица ночной поры… Ну, Константин Алексеевич, порадовал… Ох, Господь, вседержитель наш, воистину нет силы, кроме тебя… – усилием воли подавив смех, хозяин выглянул в окно и громко позвал своего ярыгу. Тот торопливо прибежал в покои, и боярский сын Толбузин распорядился: – Всех, кто в трапезной сидит, на конюшню вывести, и каждому по десять плетей. И чтобы от души! Дабы год про лихоимство свое вспоминали. Вот этого колдуна под замок возьмите. Постель дайте мягкую, кормить хорошо и сытно, вина давать, меду. Коли попросит, баню стопите, девку допустите… Но глаз с него не спускать! А с тобой мы, Константин Алексеевич, давай отобедаем. Не могу более зла на тебя держать… Уморил…

* * *

– Собирайся, боярин, в Кремль едем, – без стука войдя в отведенные Росину гостевые покои, сообщил боярский сын Толбузин.
– А что так? – зевнул растянувшийся на пуховике Костя.
На то, чтобы рассортировать московских чародеев на «зерна» и «плевела» ему понадобилось целых десять дней, и теперь он мечтал только о двух вещах – выспаться, и поехать домой, к жене, на теплые берега Осетра. Вопреки его стараниям, из почти трехсот претендентов на звание царского мага четверым удалось-таки просочиться через ловушки трех степеней сложности. Пятнадцать соискателей определили под накидкой холопа вместо женщины, пятеро – дубовый чурбак в соседней комнаты вместо обещанной «живой твари», четверо правильно ответили на вопрос, когда умрет последний помазанный на царствование царь. Ошибся, как ни странно, саам. Точнее, не ошибся, а кратко сообщил, что: «Помру я. Все равно».
Но Росин самоеда не прогнал – узкоглазый чем-то ему понравился, стал симпатичен. Одним больше, одним меньше – это ведь не триста дармоедов!
– Рассказал я государю про уловку твою, Константин Алексеевич, – хмыкнул в бороду опричник. – Смеялся Иван Васильевич долго, а потом велел посмотреть привезти, с самоедом вместе. Сбирайся.
На этот раз к дворцовым палатам их отвезла тяжелая карета – похоже, купленная где-то в Европе. Правда, хотя остановились они у парадного входа, но гостей опричник опять повел внутрь какими-то узкими дверьми и низкими коридорами. Однако в конце пути они оказались перед парадными дверьми, охраняемыми двумя рындами, одетыми в длинные белые кафтаны и перепоясанные золотыми цепями.
– Лекарь у государя, – увидев опричника, сообщил один из них, и неопределенно качнул короткой, украшенной позолотой и самоцветами секирой.
– Нам можно, – отмахнулся боярский сын и толкнул створки.
Царь, по-прежнему высокий и широкоплечий, но с потухшими глазами, сидел на троне с накинутой на плечи шубой, а рядом, на низкой лавочке, примостился лекарь, с непривычно бритым лицом и в странной короткой курточке – брасьере. Лекарь мягкими движениями втирал царю в запястье коричневую, дурно пахнущую мазь.
– А, Константин Алексеевич, – поморщился государь, подняв глаза на гостей. – Рад видеть. А это…
Саамский колдун упал на колени и раболепно ткнулся лбом в пол:
– Вижу тебя, московский царь!
– И я тебя вижу, – кивнул Иван Васильевич.
– Слово слушай, московский царь! Умру, год спустя беда придет, кровь придет, смерть придет. Злой дух слетит, на Москву тьмой пойдет. Погибель настанет.
– Так живи долго и счастливо, самоед, – скривился государь. – Скажи, я разрешаю.
– Не могу, московский царь. Смерть вижу. Помру скоро.
– Отчего же помрешь? На немощного ты не похож.
– Убьют меня. Зарежут. Здесь.
– Так… Не дайся, коли видишь-то смерть свою!
– Коли вижу – зарежут. Тьма придет. Москву спаси, московский царь. Москва падет, Новгород поднимется. Сам бить станет. Тюленя брать, девок брать, рыбу брать. Плохо здесь. Бойся, московский царь. Смерть чую. Твою смерть чую. Убить хотят. Близко ходят.
– Нашел чем удивить, – пошевелил пальцами царь. – Да здесь каждый второй смерти мне хочет. Да вот… – он вперился глазами в боярского сына Толбузина, подумал, мотнул головой: – Нет, Андрей меня убить не хочет. Верю. И Константин Алексеевич не хочет. Груб больно. А убийцы царские завсегда тихие такие, ласковые… Вот как лекарь немецкий.
Немец хорошо заметно вздрогнул. Иван Васильевич рассмеялся:
– Да ты мажь, мажь, не бойся. Руки у меня болят, Константин Алексеевич, мочи нет. И локти, и колени. И спина. Что делать, не знаю…
– Горячая баня, чай с медом, бег, фехтование по часу в день, – кратко перечислил Росин. – Не пройдет, но отступит.
– То нельзя! – испуганно вскинулся лекарь. – Медицинкай наука, изуча болезнь, рекомендует покой!
– А ты заткнись, немецкая морда, – посоветовал Росин. – Только и умеете, что кровь пускать.
– Мы есть сливай-ем дурной кровь, скопившейся в организм…
– Заткнись, говорю, не кровь дурную спущу…
Костя Росин не очень доверял врачам и в родном, двадцатом веке, а уж тут, в шестнадцатом, воспринимал истинными душегубами. Тут было куда безопаснее попасть в руки необразованной знахарки, что рану чистой тряпицей укроет, отваром горячим напоит, куринным мясом подкормит, да и оставит выздоравливать, чем оказаться в лапах дипломированных медиков, которые сперва кровь пустят, потом рану иссекут и порохом выжгут, потом получившуюся коросту станут ржавым скальпелем долго выгребать, а уж потом заметят, что пациент давно не дышит.
– Царский лекарь, Константин Алексеевич, – негромко, но весомо напомнил Андрей Толбузин.
– Отвар дам, московский царь, – в наступившей тишине предложил самоед. – Два дня варить надо. Два дня сварю, дам. Кость крепкой станет, болеть нет. Почка олененка нужна. Новорожденной. Родился, варить надо. Потом поздно. Как молоко глотнул, поздно.
– Почка олененка… – царь медленно сжал и разжал пальцы. – Андрей?
– Я найду, государь. На Соловец колдуна отвезу. За две недели обернемся.
– Верю, самоед. Верю, и ты не хочешь мне смерти, – царь забрал у лекаря одну руку и протянул ему другую. – Диво-то какое… Три гостя, и ни один мне погибели не желает…
– Как же ты живешь с такими мыслями государь? – не выдержал Росин. – Как жить, коли убийцу в каждом прохожем видеть?
– А я так с семи лет расту, Константин Алексеевич. Привык, – царь откинул голову на спинку кресла, шумно втянул воздух. Видимо, ему действительно было сейчас очень больно. – С семи лет каждый, кто близко подходил, смерти мне желал. Придушить хотел каждый, но не торопился. Как маму бояре убили… Больше никто хорошего мне не желал. Мама только любила… Да Тепилеев, родной ее… Обоих и убили… Что думал о деле моем?! – громко скрипнув зубами, неожиданно спросил царь.
– Думаю, крепость нужно построить в лесах у Белоозера. Чтобы спрятаться куда было, коли османы с крымскими татарами Москву захватят. В Архангельске корабль большой снарядить, чтобы постоянно в готовности стоял, коли бежать из страны придется. Письма отписать королям испанскому, французскому, королеве английской, и укрытия запросить, на случай начала войны большой с крымским ханом. Отписать письма к хану крымскому и султану османскому с просьбами нижайшими о мире, бить челом раболепно, и послам наказать, чтобы обиды им чинимые всячески терпели. Полоняных турок, что дьяк Адашев сцапал, тоже в Стамбул отослать с уверениями о дружбе и миролюбии…
– Уйди с глаз моих, Константин Алексеевич! Стой! Хочу тебе сказать, Константин Алексеевич, что гнева на тебя не держу, и старание твое на пользу государево понимаю, но… Но видеть тебя не могу! В поместье свое отъезжай сегодня же. Ступай…

* * *

Кароки-мурза долго бродил по разгромленному дворцу, совершенно не понимая, что теперь делать и за что браться. По счастью, татары рода Кара, тоже изрядно проголодавшиеся за время перехода, нашли кое-какие припасы – сушеные фрукты, соленую селедку и лосося, которыми иногда кормили невольников для сохранения сил. Казаки больше раскидали и попортили припасов, нежели съели или забрали с собой. За полдня нукерам удалось собрать достаточно ячменя и ржи, чтобы накормить коней, и рыбы, чтобы поесть самим. Сена, правда, не осталось – разбойники пытались поджечь дом, и спалили всю кипу сушеной травы. По счастью, побеленные оштукатуренные стены не занялись, и все обошлось только закопченным углом двора и сожженным навесом.
Зато дорогие ковры русские собрали все до единого, и теперь во всех комнатах непривычно белели голые полы.
Переночевав во дворе на затоптанных клумбах, поутру Кара-мурза с двумя воинами отправился в город, собираясь купить господину хотя бы самое необходимое – но торговля умерла. Зияли выломанными окнами лавки, валялись изуродованные лотки, и только темные пятна на месте впитавшейся в дорожную пыль крови позволяли догадаться, что случилось с товаром и его владельцами. Невероятно, но на рынке, всегда заваленном устрицами, мидиями, крабами, камбалой-калканом и глоссой, кефалью, катранами, белугой, осётром, морскими лисицами, сельдью, шпротами, хамсой анчоусом, лососем, шемаей, сарганом, лобаном, сингилью, ставридой, тяжелыми тушами белобочек, афалин и тюленей, ныне не имелось даже барабульки или тюльки.
Город казался наполнен печалью и могильным покоем. Не бродили водоносы, не разгружались корабли, никто не убирал улиц и не стучал молотком. Только кое-где прямо на порогах неподвижно сидели на корточках темные фигуры.
В конце концов Кара-мурза приказал забрать с собой несколько разгромленных лотков. Во дворе дворца, среди обломков фонтана, воины развели костер, на котором и зажарили длинные ломти мяса зарезанного тут же, рядом, коня. Из поевших нукеров четыре десятка мурза отправил обратно к кочевью – чтобы узнать, насколько пострадал род, а заодно избавиться от лишних ртов.
На следующий день, оставив десяток нукеров рядом с убитым горем султанским наместником, он вместе с остальными отправился в окрестные горы, надеясь раздобыть там хоть что-нибудь съестное.
Открывшаяся картина тоже вызывала удручение. Сады замерли в мертвой тишине. Никто не подрезал сухих веток, не убирал подгнившие плоды и не собирал созревшие; на грядках не встречались овощеводы, прореживающие или окучивающие растения, никто не отводил для полива обширных полей воду из текущих с гор ручьев.
У Кара-мурзы появилось жгучее желание развернуть коня, дать ему хороших шпор и умчаться в степь – туда, где все зависело только от него, где для жизни хватало только зеленой травы, шатра и пары чересседельных сумок. Где он мог при нужде поохотится на диких зайцев, убить змею или просто зарезать жирного барашка, где можно жить без денег, без невольников и даже ханов – просто сиди в седле, напевай себе под нос спокойную песенку, да следи, чтобы волк или коршун не подкрались к медленно бредущей к далекому горизонту отаре.
Но его господину требовалась забота – а потому в одной из горных хижин он смог за тройную цену купить у старого караима заготовленный для кого-то походный припас – высушенное на огне пшено, шмат копченого, и связку полос из вяленного конского мяса, и головку кобыльего сыра. Не самое вкусное угощение – но оно хотя бы не тухнет и не гниет, и Кароки-мурзе может хватить его на несколько дней. К этому времени нукеры должны пригнать какую-нибудь скотину из кочевья – если после казацкого набега хоть что-нибудь осталось.
К четвертому дню над Балк-Каем начал витать ясно ощутимый запах гниющей плоти. Хотя погибших единоверцев горожане, согласно обычаю, похоронили еще до заката солнца – после ухода русских, разумеется, – но после разгрома осталось еще много разлагающегося мусора, убитых животных, раскиданной врзле рынка рыбы. Янычары заперлись в крепости, в дверях дворца наместника Кара-мурза тоже поставил стражу, желая сохранить от невесть откуда появившихся странных дервишей хотя бы то, что осталось от прежнего грабежа. Степняк уже начал всерьез подумывать о том, чтобы собрать остатки имущества своего обезумевшего от горя господина, одним махом потерявшего всех детей, жен и наложниц, дом, казну, а может быть – и пост наместника, и увезти все вместе с самим мурзой к себе, в спокойные просторы Кара-Сова. Еще неизвестно, как во дворце султана воспримут сдачу города донским разбойникам. Очень может статься, что господина наместника пригласят самого подняться на выстеленный бархатом помост и осторожно усесться на остро отточенный кол. Случалось на его памяти и такое.
Нет, бывает время, когда широкая степь становится куда более милым и безопасным домом, нежели любые дворцы за самыми высокими стенами!
Однако к полудню пятого дня по улицам застучали подковы и у ворот дворца остановилась пятерка всадников.
– Гумер? – удивился Кара-мурза, узнав одного из опытных десятников Алги-мурзы. – Откуда?
– Девлет-Гирей и Менги-нукер возвращаются из набега, – тяжело дыша, ответил нукер. – Они прослышаны про дикий разбой язычников и послали меня узнать, цел ли султанский наместник, наш любимый мурза.
– Он цел, но он в горе, – печально склонил голову глава рода Кара. – Он потерял…
– Дайте мне попить и свежих коней, – потребовал десятник. – Гирей-бей в одном дне пути отсюда. Я должен сообщить ему радостную весть.
Кара-мурза наконец-то перевел дух – это означало, что жизнь продолжается.
И действительно, стоило тысячам Гирей-бея разбить лагерь на крепостной горе, как город наполнился движением. Под присмотром нукеров и янычар приведенные невольники вычистили улицы от гнили и обломков лавок, вытащили на берег и разбили корпуса нескольких сгоревших у причала кораблей. Русские плотники починили двери во дворце наместника, поправили полы и подняли обвалившиеся балконы, восстановили провалившуюся крышу и сгоревший навес для сена.
Разумеется, Девлет-Гирей проявил такое великодушие не просто так. Направив невольников на восстановление города, он одновременно помогал своему покровителю и тянул время. Опытный в торговле рабами, бей давал возможность разойтись как можно дальше слухам о пригнанном из Московии полоне, чтобы в Балык-Кае собралось как можно больше покупателей. Сейчас, когда неверные опустошили полуостров и увели с него всех работников, цены на невольников вырастут в несколько раз. Этот зимний набег, начавшийся так неудачно, обогатит не только его самого, но и порадует верных ему нукеров – хоть по паре золотых монет получит каждый воин! И пусть потом ногайцы разъезжаются по своим кочевьям и хвалят храбрость, удачливость и щедрость своего бея.
Единственное, что Девлет сделал бескорыстно – так это отдал Кароки-мурзе несколько своих ковров, чтобы застелить пол хотя бы в паре комнат дворца.
Впрочем, султанский наместник, кажется, даже не заметил подарка. Он ел, пил, спал – а все остальное время сидел, уставившись на разрушенный фонтан, и ни о чем не говорил, и ничего не делал. Девлету начало казаться, что старик потерял разум и все старания напрасны – пора продавать полон и думать над тем, как найти к Великолепной Порте другие подходы.

* * *

В деревянную калитку, поставленную взамен выломанной казаками железной решетки, постучали незадолго до сумерек. Нукеры, скучающие во дворе поднялись, отодвинули засов – им, опытным воинам, ни к чему было бояться, что снаружи окажется тать или прокравшийся в город враг. Но в проеме стояла девушка – грязная, босая, укрывающаяся от прохлады драной рогожей.
– Чего тебе надо, попрошайка?
– Здесь ли господин мой, наместник Сулеймана Великолепного и бей Кара-Сова великий Кароки-мурза?
Поскольку никто из нукеров не смог бы даже выговорить столь длинный и сложный титул своего господина, они только посторонились, признавая за незнакомкой право войти в дом.
Девушка осторожно ступила на каменную дорожку, ведущую к фонтану, дошла до сидящего иам османа и остановилась перед ним.
– Это вы, мой господин?
– Фейха? – Превратившийся в глубокого старика мурза поднялся на ноги, широко раскрыв глаза и не веря им: – Ты вернулась, Фейха?
– Мой господин, – персиянка кинулась вперед и упала ему на грудь. Из глаз покатились крупные слезы: – Это было так ужасно, мой господин. Это было так страшно, так страшно…
– Моя Фейха… Ты вернулась…
– Мой господин… Они убили всех. Они убили Зухру, Алию, Лейлу. Они забили привратника. Они схватили детей… – внезапно девушка уперлась обеими руками в грудь мурзы, отталкиваясь от него изо всех сил. – Я же не сказала, мой господин. Я ведь спрятала от неверных вашу казну.
– Фейха… Что?!
– Казну… – девушка судорожно сглотнула. – Когда все началось… Когда пришли русские, когда стали носиться по улицам и убивать всех прохожих, я поняла, что… Что они ворвутся… Что решетка на двери не спасет.
– Этого не может быть! – невпопад удивился мурза.
– Я взяла старого садовника, Захара. Я пообещала ему свободу и много золота. Мы вместе перенесли его из верхней комнаты в подвал у печи. Захар вырыл яму, мы высыпали его туда, и закопали. Я оставила немного денег наверху. Ес-сли бы они не нашли в сундуках ничего, то все поняли бы… Начали искать. Я оставила им, чтобы подумали, что это все золото, какое есть.
– Ты умница, Фейха…
– Я знала, что Захар выдаст. Что он обманет. Я его заколола сразу… Он еще копал, когда я его заколола. Потом я забрала его крест, закидала яму, и разделась. Я одела старое, которое мы выбрасывали туда за ветхостью.
– Неужели ты сделала это, Фейха?..
– Когда я поднялась, они уже сломали дверь. Они были в гареме, мой господин. Там все кричали. Там кричали и дети и… И все. Они так кричали, что мне пришлось зажать уши и закрыть глаза. Они меня тоже схватили, мой господин. Начали рвать одежду, но увидели крест и отпустили. Они сказали, что я могу идти домой. Что я пойду с ними… – персиянка опять прижалась к груди своего господина. Она говорила и говорила, вновь испытывая ужас от воспоминаний, но не в силах остановиться. – Я сразу побежала из дома. Я боялась, что меня заметят наши невольники, и скажут, кто я такая. Меня ловили на улице много раз, но крест оставался со мной, и меня отпускали. Я говорила, что я черкеска и хочу домой. Они сказали, что все пойдут вместе, и мы пошли. Это было так страшно, мой господин… Они убивали всех, кого встречали на пути. Они насиловали маленьких девочек и перерезали горло уставшим женщинам. Они смотрели на меня, и я боялась, что меня тоже схватят… Что меня тоже… Что… Что… Но я уберегла себя для вас, мой господин…
Она сбилась и снова заплакала.
– Моя родная Фейха… – крепко обнял ее мурза.
– Идемте, мой господин, – внезапно спохватилась девушка. – Идемте, мы должны проверить.
Схватив наместника за руку, она потащила его к стене двора напротив гарема – там, в небольшом подвальчике, образовавшемся из-за изгиба горного склона, обычно хранился запас дров для печи. Невольница кинулась в выбитую дверь. Боязливо посмотрела направо – но начавший смердеть труп раба уже успели унести. Тогда Фейха метнулась к другому краю помещения, разметала невысокую поленницу, отшвырнула грязную, изломанную рогожу, копнула под ней прямо руками и протянула мурзе сразу два тяжелых матерчатых мешочка:
– Оно здесь! Его не нашли!
– Фейха… – только и смог качнуть головой Кароки-мурза.
Позвав нукеров, они быстро перенесли золото обратно в сундуки верхней комнаты, после чего изможденную наложницу наконец-то догадались прокормить холодной кониной и сытным инжиром. Потом она пошла отмываться. Когда Кароки-мурза уже расположился в своих любимых угловых покоях на отдых, свежеотремонтированный балкон заскрипел от осторожных шагов, и в комнату вошла невольница – ее широкие бедра на фоне светлого проема двери невозможно спутать ни с чьими другими.
– Вы здесь, мой господин? – осторожно поинтересовалась она.
– Да, Фейха…
– Сегодня я назначила себя к вам в сладости.
– Ты всегда была прекрасной и распорядительной ключницей, Фейха.
Девушка тихонько засмеялась в темноте и вскоре скользнула к нему под одеяло. Мурза сразу ощутил на груди горячие поцелуи.
– Моя девочка… Как же тебе удалось сбежать?
– Они считали меня убежавшей из рабства полонянкой, мой господин, – прошептала в ответ персиянка. – Нас почти не охраняли. Однажды ночью я отошла в горы и спряталась там. Подождала несколько дней, а потом стала пробираться назад. К вам, мой господин…
Мужчина опять ощутил на себе ее горячие поцелуи. От подзабытой ласки плоть стала быстро напрягаться. Персиянка заметила это, удивленно охнула, забралась сверху, и Кароки-мурза с наслаждением ощутил, как проникает в пышущие жаром раскаленные врата. Тело метнулось вверх, еще и еще, выгнулось крутой дугой, словно сведенное судорогой.
– Мой господин… – сладостно застонала девушка.
Наместник испытывал некоторое разочарование – все закончилось до обидного быстро. Но что еще можно ожидать после многих дней воздержания и страшных переживаний?
– Мой господин… – уставшая Фейха вытянулась рядом, и он понял, что девушка уже засыпает. – Спасибо вам, мой…

* * *

– Остановись! – придержал невольницу мурза, когда поутру она попыталась выскользнуть из-под одеяла. – Ты заслужила награды, Фейха. Любой, какой пожелаешь. Чего тебе хочется? Я могу дать тебе свободу, но ты уже не один раз имела возможность сбежать от меня, и ни разу не сделала такой попытки. Я могу сделать тебя своей старшей женой, но ты и так всегда распоряжалась в доме, карала рабов и совершала покупки. Ты не станешь от этого ничуть властнее. Я могу дать тебе золото – но ключи от верхней комнаты и так находятся у тебя. Скажи мне, чего ты хочешь, Фейха?
– Я хочу быть с вами, мой господин…
– Ты и так всегда будешь со мной.
– Я боюсь одного, – облизнув губы, решилась невольница сказать о самом потаенном. – Если с вами что-то случится… Новый хозяин может вдруг прогнать меня или продать…
– Я понял, – положил палец ей на губы мурза. – Да, я позабочусь о твоем спокойствии. Сегодня же я напишу обязательство, по которому ты получаешь от меня свободу и кошелек золота. Ты сможешь воспользоваться этой бумагой, когда пожелаешь, хоть завтра, хоть после моей смерти, и никто не посмеет сказать, что ты – беглая рабыня. Ты довольна?
– Да, мой господин, – Фейха кинулась к нему, прильнула в горячем поцелуе. – Как я люблю вас, мой господин! Я буду с вами всегда, до самого последнего дня, мой господин. Вам не захочется покупать себе новых наложниц и заводить жен…
– Ты уверена? Не покупать новых девушек?
– Почему? Мне нужно три невольницы для работы в кухне и приве… – Фейха запнулась.
– Ступай, – улыбнулся Кароки-мурза. – Мне нужно подниматься.
– Я хочу полежать с вами еще.
– Но мне нужно вставать, – дернулся было мужчина, но Фейха снова придала его к коврам:
– Прошу вас, мой господин. Мне так приятно быть рядом с вами. Еще немного. Еще совсем немного.
В окно уже светило жаркое дневное солнце – но этой невольнице он был готов простить все…
Когда смеющиеся Девлет-Гирей и Менги-нукер вошли через калитку во двор дворца султанского наместника, они обнаружили, что возле разрушенного колодца постелен на дорожку толстый войлочный молитвенный коврик, а на нем стоит, прикрыв глаза, Кароки-мурза.
Гости замерли. Мало того, что хозяин дома выглядел помолодевшим лет на двадцать – но он впервые за последние дни повернулся к колодцу спиной!
– Если он смог обратиться к Богу, он больше не безумен, – пригладил подбородок Гирей-бей. – Аллах способен излечить любого, готового открыть ему свою душу.
Кароки-мурза в последний раз наклонился вперед, коснувшись лбом пахнущего конским потом войлока, потом поднялся и пошел к гостям:
– Пойдемте наверх, – вежливо склонил он голову перед людьми, посетившими его дом, и гости обнаружили, что у пятидесятилетнего мурзы исчезли мешки под глазами и его извечная одышка.
– Велик Аллах, и бесконечны дела его… – изумленно пробормотал Девлет.
Они вошли в угловые покои, пока еще выглядевшие совсем нищими – пара протершихся дорожных ковров на полу, несколько подушек, низкий столик с отломанной ножкой, из-за чего под угол пришлось подложить дровяной чурбачок.
– Фейха! – оглянувшись во двор, распорядился мурза. – Принеси нам кофе!
– Кофе?! – настала очередь изумиться Менги-нукеру. – Кофе здесь?! Пожалуй, Аллах действительно велик.
– Не богохульствуй, – одернул его Девлет.
– А ты не согласен, хан? – еще больше удивился русский.
Османский наместник тем временем разлегся среди подушек и приглашающе указал на них гостям.
– Я продал всех невольников, Кароки-мурза, – начал было Гирей-бей, но хозяин предупреждающе поднял руку, и степняк замолчал.
– Надеюсь, русские пищали, про которые я слышал из разговоров твоих нукеров, ты продать не успел?
– У меня осталось еще почти тысяча стволов, уважаемый Кароки-мурза…
– Что же, это хорошо… – лицо мурзы неожиданно расплылось в улыбке: в комнату, мягко покачивая бедрами, вошла персиянка, выставила на стол чашки, кувшин с холодной водой. Воздух наполнился горьковатым горячим ароматом. – Выдели десяток нукеров в сопровождении моей ключнице, уважаемый Гирей-бей. Ей необходимо совершить много покупок.
– Пусть она передаст моему сотнику, Аязу, что я приказал дать ей охрану.
– Благодарю тебя, бей, – Кароки-мурза поднял со стола одну из широких глиняных чашек, сделал маленький глоток. Потом наполнил холодной водой деревянную пиалу. Привередничать не приходилось – теперь не скоро доведется поднести к губам тонкий китайский фарфор. – На наши земли пришла большая беда. Язычники посмели вторгнуться в древние мусульманские земли, предав огню наши дома и кочевья. Видно, Аллах прогневался на нас за леность нашу и бездеятельность, на попустительство неверным, которые все ближе и ближе подступают к границам правоверной Османской империи, которые поработили братьев наших в Казани и Астрахани.
– Но, уважаемый Кароки-мурза, – опять начал говорить Гирей, но хозяин опять остановил его, вскинув свою руку.
– Я знаю… Так вот. В годину эту тяжкую, когда народ крымский, подданные великого нашего султана Селима обливался кровью, крымский хан Сахыб-Гирей предавался неге в своем дворце возле Чуфут-Кале и никак не препятствовал язычникам. И только мужество друга моего, бея Девлет-Гирея, позволило изгнать неверных из крымских земель, побив многих из них, освободив скот и полонян, и захватив немало оружия.
– А-ага… – до Гирей начал доходить сокровенной смысл услышанной речи.
– Да, Девлет. Я не знаю нового султана и близких друзей его, но пока еще я остаюсь его наместником в Балык-Кае, и могу смело писать письмо самому Селиму. Может быть, он не прочитает его сам. Может быть, его прочитает кто-то из советников. Но если они не заметят такого  письма и никак не ответят на него, значит империя действительно умерла, и мне незачем больше служить этому господину! – гневно взмахнул руками Кароки-мурза, но быстро успокоился, прихлебнул кофе и продолжил: – Я мог бы еще десять лет писать о твоих подвигах, Девлет, и еще десять лет Великолепная Порта могла бы их не замечать. Но они не могут не заметить русского набега на окраину великой империи! А значит – не смогут не заметить и воина, этот набег остановившего. Я напишу письмо сегодня, и специально найму лодку, которая доставит его в Стамбул. А ты, Девлет, приложишь к этому письму в качестве подарка султану все пищали, которые еще у тебя остались. Пусть знают, что все написанное – не ложь и не преувеличение.
– Я прикажу привезти их все вам во дворец, уважаемый Кароки-мурза, – заметно повеселел бей.
– Но это не все, – опять прихлебнул кофе османский наместник. – Тебе нужно собрать все силы, какие только возможно, совершить новый поход и взять какой-нибудь большой город, захватить в полон какого-нибудь знатного князя или известного воеводу. Ты должен одержать достаточно заметную победу, чтобы слухи о ней дошли до Великолепной Порты со всех сторон. Пусть это окажется победой на один день или даже час, пусть ты не возьмешь добычи – но о победе должны услышать все! И хорошо иметь знатных невольников, которых получится послать султану в подарок.
– В этом году большого похода не получится, – хмуро сообщил Тирц.
– Почему? – повернули к нему голову подданные османского султана.
– Насколько я понял, казаки довольно лихо прошлись по кочевьям и поселкам. Думаю, в этом году в Крыму не удастся собрать достаточно фуража для большой армии. Русские уже давно каждую осень, где-то в конце августа, когда трава окончательно пересыхает, выжигают степь. Она непроходима, если не везти сено и зерно для лошадей с собой. После осенних дождей кое-что опять из земли вырастает, но это перед самыми холодами, когда идти в поход уже поздно.
– Июль еще только начинается, – не понял Кароки-мурза. – Неужели вам не хватит полутора месяцев, чтобы выйти в поход по еще не пересохшей траве?
– Это будет слишком рано, – покачал головой Тирц. – До уборочной страды почти полмесяца останется. Вытравить все русские хлебные поля конницей все равно невозможно. Нужно нападать во время страды, чтобы разогнать пахарей не дать возможности собрать урожай.
– Аллах с ним, с урожаем. Нам нужен поход…
– Нет не Аллах! – взорвался Тирц. – Мы должны ходить в походы весной и осенью, чтобы не давать русским сеять хлеб и собирать урожай! Мы должны выморить их голодом! Когда я сюда пришел…
– Когда ты сюда пришел, – зловещим шепотом перебил его Кароки-мурза, – ты обещал за десять лет поставить Московию на колени. Тогда я поверил тебе, Менги-нукер. Я поверил, и дал тебе возможность получить под свою руку отборные ногайские отряды. Ну и где твоя покорная Московия? Она не только не сдалась, она начала устраивать набеги на наши священные земли! Но смотри, я не приказываю посадить тебя на кол, иноземец. Я все еще верю тебе, и ты все еще ведешь ногайцев дважды в год во все новые набеги. Но сейчас, Менги-нукер, я говорю тебе: сделай то, что хочу я ! Пусть в этом году русские обожрутся своим хлебом, мне все равно. Для меня намного важнее русского голода взять пару городов и представить султану знатных полонян. Ты меня понимаешь, Менги-нукер? Я хочу, чтобы посланцы Великолепной Порты, когда приедут благодарить Девлет-Гирея за подарок, застали его не в шатре с чашей кумыса, а услышали, что он снова в седле, снова в походе, что он один за другим покоряет языческие города. Ты меня понимаешь, Менги-нукер?
Триц несколько минут молчал, играя желваками. Ему приходилось делать нелегкий выбор между тем, что хотелось лично ему, и между тем, что хотелось людям, дающим ему силу для исполнения заветной мечты – уничтожения России.
– Если вы хотите захватить хоть один город, нам нужна артиллерия, – наконец выдавил он. – Пушки. Как минимум десять стволов, иначе нечего и дело затевать.
– А как же твои глиняные воины?
– Вы забыли, что случилось с ними у Тулы? – вздохнул Тирц. – Близкий картечный выстрел из крупной пушки их просто разрывает. У меня не хватит крови создавать по голему каждый день. Я могу сотворить только двух или трех. И прежде, чем посылать их к стенам, нужно заткнуть все стволы, которые будут стоять в ближайших башнях.
– Десять пушек, – Кароки-мурза задумчиво прикрыл глаза. – Хорошо, я найду тебе пушки.
– Тридцать или сорок тысяч воинов я соберу недели за две, – пообещал Гирей-бей. – После той добычи, которую мы пригнали этой весной, и при той цене, что дают сейчас за невольников, каждый род станет сам проситься встать ко мне под руку.
– Решено, – Кароки-мурза допил кофе, и откинулся на подушку. – Через две недели я тоже подойду к твоему кочевью у Кривого Колодца, и приведу воинов принадлежащих мне родов. Мне хочется самому посмотреть, что и как вы собираетесь делать в этом походе…
И мурза многозначительно посмотрел на Менги-нукера, ясно давая понять, что не допустит никаких оттяжек или обманов, которые превратят задуманный им победоносный поход против гяуров в обычный набег на вышедших в поле землепашцев.

* * *

Бакы Махмуд ничуть не удивился тому, что примчавшийся из города татарин передал приказ султанского наместника явиться к нему во дворец. Скорее, не понял, почему Кароки-мурза вспомнил про него так поздно.
Бакы не был, подобно своим солдатам, взят малышом из семьи неверных или захвачен в походе. Будучи вторым сыном сирийского сипаха, он попал в янычарский корпус из-за бедности – свою гвардию султан кормил, поил, одевал и вооружал за счет казны. Благодаря происхождению он сразу стал сотником – да так и провел им всю жизнь.
Иногда, конечно, в походах ему удавалось взять хорошую добычу, и он мечтал о богатстве – но золото утекало из рук так же стремительно, как и попадало в них в удачные дни, а потому свой пятый десяток лет Бакы Махмуд встречал точно так же, как и восемнадцатый: нищим и бездомным сотником янычарского корпуса, готовым по команде правителя кинуться на любого врага, или умереть, стоя на указанном месте. Изменилось только то, что ныне он уже перестал мечтать о великом будущем, да постоянно ныли нижние ребра, переломанные в египетском походе Сулеймана Великолепного.
Именно из-за увечья, мешающего ходить в дальние походы, его и поставили командовать гарнизоном из престарелых ветеранов в тихий далекий уголок великой империи… Может, и не умирать на покое – но уж, во всяком случае, не славу себе добывать.
Добыл…
– Передай, скоро буду, – Бакы хлопнул по луке седла татарского всадника, потом вернулся в свою комнатенку, достал из-под топчана кувшин с вином, взболтал и допил остатки прямо из горла.
К этому тайному греху его приучили наемники из числа неверных. Султан, конечно, прощал своей гвардии очень многое – но все равно не стоило предаваться веселым разгулам очень уж откровенно. Правда, теперь это уже не имело никакого значения.
Как ни смешно, полкувшина вина оказались единственным имуществом, оставшимся у него после тридцати с лишним лет верной службы. Имелось, правда, десяток золотых, но…
Во время русского набега он как раз шел по улице к знакомому торговцу рыбой, которому обещал дать в долг. Услышал вопли и грозные крики, обернулся, увидел всадника в точно таких же, как у него самого, синих шароварах и полотняной рубахе, перетянутых широким кушаком, ощутил боль в голове… Чалма выдержала, десять слоев ткани смягчили удар и спасли ему жизнь – но когда Бакы пришел в себя, кошель с золотыми уже исчез.
– Вот тебе и тихий гарнизон, – вздохнул он, ставя кувшин на стол.
Итак, во время нападения неверных из полутора сотен янычар пятьдесят, оказавшихся в городе, были вырезаны все до единого, а остальные отсиделись в крепостной башне во главе с остроносым арабом, начальником порта. В то время, как начальник гарнизона пребывал неизвестно где.
– Интересно, наместник имеет право посадить меня на кол, или для этого придется ехать в Стамбул?
Он сунул ножны с ятаганом под кушак, поперек живота, и вышел на улицу.
До дворца наместника от бухты, над которой стояла казарма, идти было совсем рядом – Бакы даже не успел полюбоваться напоследок чистым голубым небом, блеском воды в расстилающейся внизу бухты, подышать чуть солоноватым прохладным воздухом.
К его удивлению, стоящие у дверей дома татары не потребовали отдать оружие, и пропустили внутрь, просто указав, что наместник ждет наверху, в покоях. Мелочь – но в душе моментально всколыхнулась надежда, и Бакы Махмуд внезапно пожалел, что от него пахнет вином. А ну, правоверный Кароки-мурза учует запах и разгневается?
Однако изменить что-либо было уже невозможно, и Баки вошел в покои наместника, сложив ладони на груди и низко поклонившись.
– Садись, янычар, – разрешил Кароки-мурза. – Возьми со стола яблоко или грушу, коли хочешь. И расскажи, как так случилось, что за время моего отъезда в Кара-Сов дикие язычники успели захватить город и разгромить его до основания?
– Они просто въехали в раскрытые ворота, уважаемый Кароки-мурза, – признал сотник. – Янычары, стоявшие в карауле, почему-то приняли их за татар и пропустили в город.
– Почему?
Хороший вопрос «почему?». Бакы Махмуд вспомнил и то, что Блак-Кая стоит на берегу внутреннего моря империи, вдали от враждебных поселений. Что здесь никогда ничего не случалось. Что весь гарнизон состоял из ветеранов, которые знали, что султан прислал их в спокойное безопасное место мирно доживать свой век. Вспомнил мчащегося на коне всадника, которого и он сам поначалу принял за одного из янычар или богатых ногайских татар…
– То ныне одному Аллаху ведомо, уважаемый Кароки-мурза, – склонил голову сотник. – Русские вырезали караул полностью, как и всех воинов, что находились в городе.
– А где ты сам был, Бакы Махмуд?
– Я дрался на улицах города, и был сбит одним из казаков.
– Я не вижу ран на твоем теле, Бакы Махмуд.
– Моя чалма прорублена насквозь, от нее остались одни лохмотья.
– Полагаю, она осталась на улицах города?
– Да, уважаемый Кароки-мурза…
Сотник и сам понимал, насколько неправдоподобно выглядят его оправдания. Но разве он виноват, что чалма спасла ему жизнь, что разрезанная вражеской саблей ткань не удержалась на голове, что от удара он лишился чувств!
– Я служил султану Сулейману тридцать лет, и никто никогда не смел обвинять меня в трусости! – повысил он голос, поднимаясь на ноги и кладя руку на рукоять ятагана. – Я провел в сражениях больше времени, нежели в своей постели! Я…
– Ты хочешь жить, Бакы Махмуд?
– Жить?
– Да, жить. Есть, пить, дышать, спать в своей постели, сидеть на берегу и смотреть на море? Перестань хвататься за ятаган и сядь на ковер. Мы ведь с тобой оба понимаем, что допустили разорение доверенного нам города, что пропадали неизвестно где в самый важный момент. И что именно сейчас султан Селим, может быть, приказывает отправить мне в подарок шелковый шнурок и вкопать себе под окном кипарисовый кол для тебя. Разве не так?
Кароки-мурза немного помолчал, ожидая ответа, потом продолжил:
– Ты хочешь жить, Бакы Махмуд? Как раз сейчас я собираюсь отправиться в поход на неверных, и если мне будет сопутствовать удача, то вернусь с победой, богатым полоном и добычей, пошлю султану много подарков. Наверное, после этого он сменит гнев на милость и оставит шнурок при себе для другого случая. Разве достойно правителя казнить удачливых полководцев? Так вот, Бакы Махмуд. Мне нужно десять пушек и умелые пушкари для стрельбы из них. А в крепости стоит двадцать бомбард.
– Они стоят в башнях для защиты города, уважаемый Кароки-мурза.
– Я знаю, Бакы. Но если ты даже украдешь десять бомбард, твой кол уже невозможно сделать ни толще, ни острее. А я зову тебя в поход на неверных. Победа сохранит тебе жизнь, а поражение все равно ничего не изменит. Что касается янычар, которые согласятся пойти с тобой – им нечего опасаться вовсе. Ты пока еще их сотник, и они обязаны слушаться твоих приказов.
– Для десяти пушек понадобится двадцать пушкарей и три десятка янычар для их защиты и для помощи в походе, не меньше тысячи ядер…
– Я верю тебе, Бакы Махмуд. У тебя больше опыта в походах с бомбардами. Поэтому обо всем остальном подумай сам. Если ты желаешь заслужить прощение, то послезавтра, на рассвете, ты должен быть здесь вместе с пушками и верными тебе янычарами. Я хочу успеть уехать отсюда до того, как в Балык-Каю прибудут султанские посыльные.

Часть вторая
Гром победы

Глава 6
Батово

На этот раз татарская лавина катилась через степь без задержек и трудностей. Конница шла почти двадцативерстными переходами, раскинувшись в ширину не меньше, чем на десять верст, останавливаясь на привалы возле колодцев и ручьев, давая лошадям отдохнуть и попастись в густой траве, дожидаясь обозов, после чего совершала новый стремительный бросок. Весть о богатой добыче, привезенной Девлет-Гиреем из московитских пределов и баснословные деньги, что платились в разоренном Крыму за свежих невольников, побудили присоединиться к гиреевским ногайцам воинов из Ширинового, Сулешевого и Сетжеутового родов, не считая мелких степных племен, так что для нового набега собралось почти сорок тысяч воинов.
К середине августа татары вышли к Северскому Донцу – здесь, перед Изюмским бродом, они собрались в единый кулак и дальше двинулись все вместе, вверх вдоль Оскола, позволяющего в любое время напоить скот и людей.
Сразу за Донцом передовой дозор столкнулся с русской сторожей – но схватки не получилось. Разъезд, едва поняв, что имеет дело с татарами, причем немалым войском – облако пыли у горизонта ясно давало понять, насколько многочисленная надвигающаяся орда – развернулся, и помчался назад, рассыпаясь на отдельных всадников, которые и неслись через деревни с устрашающим всех воплем:
– Татары!!!
Мужики и бабы тут же принимались испуганно мотаться по дворам, запрягая в повозки лошадей, кидая на телеги самое ценное имущество, выводили скотину, перевязывали лапы птице, отпускали собак. Что-то прятали, закапывали, относили в ближайшие перелески и ерики, после чего бросали опустевшие дома и все вместе, от глубоких стариков до малого ребенка, трогались в сторону ближайшей крепкой усадьбы или тайного лесного схрона.
Обширная крепость Варлама Батова наполнялась с успокаивающей быстротой. К боярину в крепость стекались его крепостные не только со всего обширного поместья, но и из земель брата Анастаса, а так же прибежали бортники из Костиных владений – им через лес сюда получалось быстрее, чем к Григорию Батову.
На земляных стенах высотой в три человеческих роста, огороженных частоколом и прикрытых навесом от стрел и дождя уже бродили оружные смерды с рогатинами и топорами. Холопы томились бездельем возле пищалей – Юля учила огненному делу каждого, продавшегося мужу в полное рабство.
– Рано они в этом году, – удивился Варлам, выглядывая в окно на копошащийся двор. – Все лето казалось, что усадьба большая больно, а ныне смотрю, вроде как тесная…
– Всех всегда губит квартирный вопрос, – усмехнулась Юля.
– Ась? – не понял муж.
– Не обращай внимания, – вздохнула женщина и положила подбородок ему на плечо. – А может, и хорошо, что рано? Долго ведь не задержатся. А как хлеба заколосятся, как раз и уйдут. Хоть уборка спокойно пройдет.
– Не верится мне в доброхотность басурманскую, – поморщился Варлам. – Не к добру все это, ох не к добру… Извини, Юленька, на стену пойду. Неспокойно на душе у меня, беду чую.
Муж, опоясавшись саблей и прихватив со стола шелом, вышел на улицу, а Юля задержалась у окна, наблюдая за пестрым населением своего поместья.
– Одно хорошо. Похоже, со всех деревень смерды сбежаться успели. Ох, опять все дрова спалят и сено изведут. Придется по заморозкам новое заготавливать.
– Татары! Татары! – услышала она, но в душе не дрогнуло ничего.
Степные разбойники приходили к усадьбе каждый год по два раза. Иногда просто уходили дальше, даже не покосившись на земляные стены. Иногда садились в осаду, скакали вокруг, пытались лезть на стены – но в конечном итоге откатывались ни с чем. Чего бояться? Дело привычное…
В это время подошедшая по Изюмскому шляху степная конница растекалась по полям вокруг усадьбы. Они расседлывали коней, скидывали с крупов чересседельные сумки, шли рубить сухостой, расстилали войлочные коврики, жадно припадали к горлышкам мягких бурдюков.
Ставка хана разбивалась на холме напротив ворот. Он уже не первый год так и назывался – татарский. Покамест трава застилалась коврами, а как подтянется обоз – над ними встанут ковры.
Наиболее нетерпеливые нукеры – чаще всего совсем молодые мальчишки выезжали вперед, пускали стрелы. Из крепости время от времени отвечали тем же. Вот кто-то из лихих татар пустил коня вскачь и помчался вокруг крепости с громким призывом:
– Русские, сдавайтесь! Все равно возьмем! Сдавайтесь, живы будете!
В общем, все было как всегда. Разве только рядом с шатрами Девлет-Гирея и Менги-нукера воины готовили место еще для одного шатра – для Кароки-мурзы.
Но пока престарелый османский наместник лежал на обычном конском потнике, подложив под локоть толстую тряпичную подушку и с интересом наблюдал за первой русской крепостью, что стояла на их пути. Получалось, пограничная крепостица между Османской империей и Московией…
– Когда ты собираешься ее взять, Менги-нукер?
– Это не станет громкой победой, Кароки-мурза, – покачал головой Тирц. – У нее и имени-то нет. Хоть в плоский блин раскатай – никто и не узнает.
– Тогда зачем мы сюда пришли?
– Эта усадьба уже десятый год как заноза в пятке. Ни туда спокойно пройти, ни обратно. Коли отряд меньше полусотни получается, русские обязательно выскочат и порубят. Или обоз разорят, коли с добычей идем, полон распустят, за стены спрячут. Беда просто. Для спокойствия отряд рядом выставлять приходится, а это три сотни сабель.
– Значит, ты все-таки хочешь ее взять?
– Первое, что я хочу сделать, так это создать двух воинов из здешней земли. Думаю, им пора приниматься за дело. Но только сперва поесть и отдохнуть. Всю задницу об седло отбил.

* * *

– У них пушки! Пушки! – вот этот клич встревожил Юлю уже всерьез. Боярыня отложила шитье, спустилась из своей светелки во двор, подошла к воротам и поднялась по приставленной лестнице на стену.
– Юленька, – увидел ее муж. – Хорошо, что ты подошла. Во-он туда посмотри…
Он указал на прогалину между подножием холма и накатанным трактом. Там, не стесняясь черной работы, махали лопатами обнаженные по пояс басурманы в свободных шароварах и туфлях с загнутыми вверх носками. Рядом на телегах, на толстых слегах, положенных от борта до борта, лежали поблескивающие начищенной медью стволы.
– Что это, Юля?
– Разве сам не знаешь, Варлам? Пушки…
Женщина прикинула на глаз расстояние. Получалось что-то около полукилометра. Бывшая спортсменка не очень хорошо разбиралась в оружии, тем более средневековом, но знаний обычного, среднего человека двадцатого века вполне хватало, чтобы понимать: пятьсот метров – это дистанция достаточно уверенного огня для артиллерии, стреляющей ядрами и запредельная – для обычного гладкоствольного оружия и прочих дробовиков независимо от калибра.
– Они собираются расстрелять нас с безопасного расстояния, Варлам. Тяжелое пушечное ядро летит втрое дальше, чем легкая дробина из пищали. Вот как раз ядрами они нас и закидают.
– И что нам делать, Юленька?
– Прятаться, – вздохнула Юля. – За стены прятаться, в подпол, в погреба. Терпеть и ждать. В Осколе наверняка про набег уже знают, рать собирают. Скоро на выручку придут. Пойду, детей со двора уведу. Им теперь или под стеной с этой стороны, или взаправду в подполе лучше посидеть.
– Много больно басурман ныне, – облизнул пересохшие губы боярин Батов. – Кабы от Тулы ратной силы ждать не пришлось. А она не скоро подойдет… А если нам тоже ядрами пострелять?
– Где ты их возьмешь, любый мой? – покачала головой Юля. – Нет их у нас. Да и хорошо, что нет. Ты стволы где брал? У кузнеца заказывал. А ты уверен, что на внутренней поверхности выступа малого или каверны нет? Это когда картечью палишь, такие малые огрехи не страшны. А ядром выстрелишь – враз разорвет. Но ты меня позови, когда стволы вкопают. Есть у меня одна мыслишка.
Янычары заметили творящуюся на стенах суету и от души развеселились. Они привыкли к такой реакции обреченных в Греции и Сербии, Венгрии и Молдавии, Чехии и Силезии, Австрии и Хорватии. Когда осажденные смотрели со стен на устанавливаемые на недоступном для них расстоянии бомбарды, они все понимали – но сделать ничего не могли.
Сделав наклонную яму со склоном, чуть более коротким, нежели длина ствола, пушкари принялись разгружать бомбарды. Тяжеленные – по два десятка пудов каждая, они поддавались только общим усилиям сразу многих людей, да и то нередко вырывались из рук, ломая ноги и дробя ступни. Но на этот раз, хвала Аллаху, великому и всемогущему, обошлось. Каждый ствол был уложен в шаге друг от друга, уперт казенником в отвесный склон ямы, направлен в сторону русской крепости и подбит по сторонам деревянными клинышками, чтобы не катался. Теперь оставалось только навести бомбарды на цель, но прежде чем заняться этим кропотливым делом, потратившие уже почти полдня янычары решили хорошенько припугнуть русских, и забили ядра во все десять пушек. А затем поднесли факела к запальным отверстиям.
Берег Оскола содрогнулся от оглушительного грохота – горсть чугунных шариков каждый весом в пуд чиркнули в воздухе по направлению к усадьбе – один врезался в тын, легко срезав сразу два толстых кола и убив стоявшего за ними воина – только руки разметались, одно проскользнуло выше и попало куда-то во двор, три вошли в стены, и остальные пять взрыли траву перед крепостью, не долетев до цели.
В ответ из усадьбы полетели стрелы – но тамошним стрелкам не хватало сил, чтобы добросить вестницу смерти до янычар.
Девлет-Гирей, Менги-нукер и Кароки-мурза наблюдали за всем этим сидя на ковре вокруг медного округлого чайника с длинным тонким носиком. Точнее, кофейника, поскольку в небольшие пиалы они наливали себе именно кофе.
– Когда же ты собираешься оживлять глиняных людей, Менги-нукер? – поинтересовался наместник, наблюдая за скачкой очередного лихого воина, мчащегося в опасной близости от русских стен.
– Сейчас, сейчас пойду, – огрызнулся Тирц. – Два голема, это две пиалы крови. Думаете приятно, когда потом на ноги встать не можешь и несколько дней круги перед глазами плавают?
– Я прикажу специально для тебя сварить самого жирного барашка, – пообещал Гирей-бей. – И слить его кровь в большую чашу, чтобы ты мог выпить ее для поддержки сил.
– Интересно, – поднялся на ноги физик, – почему у вас все едят баранину, но никто не делает шашлыки?
– Что не делают? – не понял бей, и Тирц подтверждающе кивнул:
– Вот именно, что ничего. Ладно, ведьма уже там… Пойду.
После его ухода мурза снова наполнил чашки горячим ароматным напитком, выпил пиалу воды и задумчиво посмотрел в сторону крепости:
– Не повоевать ли и мне, коли я сюда добрался? Давно я уже не испытывал своих сил в настоящем бою.
– Зачем, уважаемый Кароки-мурза? – забеспокоился Девлет-Гирей. – У нас сорок тысяч простых нукеров под рукой собралось. Зачем самому делать то, что с радостью совершат для вас безродные степняки?
– Нет, Девлет, – с покровительственной улыбкой покачал головой мурза. – Очень многого они не смогут сделать вместо меня, даже если очень захотят. Эй, десятник, – подозвал он охраняющего покой правителей нукера. – Пойди ко мне в шатер и принеси лук и колчан, что висят на дальней от входа стене.
Когда воин вернулся и протянул саадак – полный набор из колчана со стрелами, налуча и чехла, Кароки-мурза кивнул, забрал у него оружие, после чего самолично вынул лук и благоговейно его поцеловал. Выбрав стрелу, он наложил ее на тетиву и с кряхтением поднялся на колено:
– Ты посмотри на них, Девлет. Они спокойно глазеют из-за частокола, никак не веря, что карающая рука Аллаха сможет достать их на таком расстоянии. Теперь посмотри, и скажи, кто из них кажется тебе самым глупым и нечестивым?
– Кто? – Гирей-бей заинтересованно осмотрел тянущийся по верху стены частокол, за которым маячили русские ратники. – А вон тот, рыжий, что вовсе без всякого шлема или шапки бродит?
– Хорошо, – глубоко вдохнул Кароки-мурза, задержал дыхание, поднял лук, на мгновение замер. Потом, крякнув от натуги, слитным движением выпрямил левую руку, одновременно правой натягивая тетиву и почти сразу выстрелил.
Рыжий мальчишка, дернув головой, начал падать набок. Из левого глаза его выросла стрела.
– А теперь тот, что над ним, к нам спиной стоит.
– Хорошо, – тихо пропел Кароки-мурза, накладывая новую стрелу.
Щелкнула по браслету отпущенная тетива, еле заметный штрих чиркнул в просвет между верхом частокола и навесом, и отец мальчишки, удивленно охнув, упал на своего сына со стрелой между лопаток.
– Вот так, – опустившись на подушки, мурза отложил лук и сделал пару глотков кофе. – Совсем остыл. Нужно подогреть кофейник. Так вот, Девлет. Война с язычниками похожа на охоту на глупых голубей. Они много хлопают крыльями и иногда норовят уклюнуть, но все равно не способны отбиться от быстрого кречета. Как крыльями не хлопай, а все равно будешь схвачен и отнесен в гнездо… Гумер, прикажи, чтобы нам сварили еще кофе!
Кароки-мурза снова поднялся на колено и поднял лук:
– А теперь уделим немного времени войне…
Он улыбнулся, обнаружив, что русские больше не держат свои головы над частоколом, как невольник – соленый арбуз, но все равно наложил стрелу на тетиву. Повел острием из стороны в сторону, всматриваясь в крепость. Они не могут спрятаться все! Кто-то должен приглядывать за татарским лагерем? Ага, вот, вроде, какое-то движение…
Затаив дыхание, Кароки-мурза натянул лук и выпустил стрелу. И тотчас просвет между кольями возле ворот из темного стал светлым. Наместник тихо, довольно засмеялся. И тут прямо у его ног в ковер вонзилась стрела. Потом еще и еще – в сам ковер и рядом с ним. Девлет-Гирей и османский наместник мгновенно вскочили на ноги и торопливо отбежали вверх по склону холма. Остановились, тяжело дыша.
– Оказывается, у русских есть луки, – опять рассмеялся мурза, но на этот раз громко и хрипло. – Хорошо только, что у них нет стрелков.
Он наложил новую стрелу, вглядываясь в крепость, но на этот раз не заметил вовсе никакого движения – неверные попрятались, как суслики по норкам.
– Ладно, – решил наместник. – Тогда ищи себе добычу сама…
Он нацелил стрелу в небо, изо всех сил натянул тетиву и выстрелил.
Снаряд длиной в сажень и весом в пятьдесят золотников, собранный из узкого стального наконечника, ровного яблоневого древка и украшенный тремя орлиными перьями, расколотыми вдоль и приклеенными у самого комля, стремительно взвился вверх. Помчавшись расстояние около полутысячи шагов, он почти потерял силу первоначального толчка, некоторое время мчался вперед, а потом, клюнув наконечником вниз, начал разгоняться снова. Опустившись с высоты сотни саженей, он разогнался почти до первоначальной скорости, а потому, попав в парализованную бабку Дарью, лежащую на телеге под открытым небом, пробил ее насквозь, глубоко вонзившись в струганные доски, составлявшие дно повозки. Женщина захрипела, выпучив от боли глаза, а потом сделала последний в своей жизни выдох. Никто из окружающих крепостных, тревожно поглядывающих в сторону татарского холма, откуда недавно прилетело ядро, убившее двух коров, этого даже не заметил.
Смерды, ждавшие на стене татарского штурма, ныне сидели, прижавшись спиной к частоколу и потели от страха. Деревянная стена спасала от стрел страшного басурманского лучника, но не могла защитить от ядер – и пробоина в тыне, за которой осталось широкое кровавое пятно, оставалось тому жутковатым подтверждением.
Спокойно, в полный рост, разгуливал только одетый в бахтерец Варлам Батов со своим верным луком в руках. Звание боярина не позволяло ему не только высказывать страха, но и вовсе допускать его к себе в душу. Впрочем, то, что в своем обходе укрепления он не останавливался ни на мгновение показывало, что бывалый воин все-таки сохраняет осторожность.
Толстопузый нехристь с невероятно тугим луком, стоящий почти на самой вершине татарского холма, попытался спуститься назад к ковру, и Варлам, вскинув оружие, выпустил в его сторону одну за другой сразу три стрелы. Басурманин шарахнулся в сторону.
Нет, правильно все-таки пятнадцать лет назад он отдал за этот лук купленного в Новагороде туркестанского жеребца! Конь оказался неожиданно злобный, и обламывать его характер пришлось бы долго и не обязательно успешно. А лук… Правда, тогда он долго мучился, не зная, что предпочесть – новый панцирь с зерцалом и суздальской саблей, или один лук, обтянутый тонкой лайкой. И все-таки решился взять его, тугого красавца, сразу легшего в руку и, по уверению хозяина, выдержанного без тетивы в теплой и темной кладовой пять долгих лет.
– Ну, и как вы тут? – поднялась на стену жена.
– К стене! – Варлам метнулся к ней и оттолкнул к стене, едва не сбив с ног.
– Что такое? – потерла Юля ушибленную голову. – Больно же!
– Лучник есть у татар. Зело умелый. Антипку Лукина застрелил из Ольховатки, и отца его тоже. Издалека стреляет, из-за пушек. Я стрел десять потратил. Докинуть – докинул, но не попал.
– Хочешь, я попробую? Тут метров семьсот всего. В голову, может, и не попаду, но в тело должна.
– Боязно мне за тебя, любая. Да и прячется он ныне…
Кароки-мурза, поглядывая на истыканный двуперыми русскими стрелами ковер, из-за шатра выходить не торопился, выглядывая вдоль округлой стены краем глаза. По спине ползли холодные щекочущие мурашки, и он пока сам не понимал – от страха, или от азарта охотника.
– Пойду, посмотрю, что русский делает, – сообщил из-за его спины бей.
– Иди, Девлет, – не оглядываясь, разрешил Кароки-мурза. – Нам ныне на ковер до темноты возвращаться не след…
На стене крепости опять проявилось тихое шевеление. Наместник улыбнулся и вытянул из колчана стрелу.
Пушкарь Бехчет – загорелый, блестящий от пота, одетый только в синие шаровары и широкий кушак, из-под которого выглядывали ножны ятагана и молоток на длинной ручке, взял у помощника факел, поднес его к запальному отверстию первой бомбарды. Грохнул выстрел – и фонтан земли взметнулся в саженях пятнадцати перед стеной. Бехчет кивнул, подобрал с земли один из сваленных высокой кучей клинышков, положил его спереди под ствол, забил несколькими ударами молотка, потом поправил боковые клинья, задающие направление стрельбы и шагнул к следующей бомбарде.
Опять над лагерем пронесся выстрел – шарахнулись еще непривычные к пушечной стрельбе кони, вздрогнули, пригибаясь, татары. Кое-кто, от греха, поднялся и пошел подальше. Ядро, с шипением прорезав воздух, опять впилось в землю далеко от стен.
– Варлам, прикажи смердам стены дома, навес и крышу водой полить, – выглядывая через узенькую щель между покосившимися кольями, сказала Юля. – Они ведь могут и раскаленными ядрами стрелять. Хотя, нет. Бесполезно. И стену, и крышу продырявит, как бумагу. Лучше ведра да кадушки с водой по всему дому, на первых этажах, и возле сараев поставить.
Неожиданно послышался гулкий удар и, расщепив древесину, через край щели выглянуло внутрь острое жало стрелы.
Юля испуганно отпрянула, облегченно перевела дух:
– Вот гад! Точно бьет.
– Шла бы ты домой, любая, – попросил Варлам. – Не дай Бог, случится что.
– Уже случилось. Татары пришли. Коли в усадьбу ворвутся, о прочих бедах заботиться станет не нужно.
Опять грохотнула пушка, и чугунное ядро, промелькнув над навесом, врезалось в толпу смердов, сгрудившихся во дворе. Крепостные прянули в стороны, оставив на земле одно изломанное тело и какого-то несчастного, с воем ползающего по кругу. Спохватившись, люди вернулись назад, подхватили на руки, потащили к повозкам.
– Сюда! – отступив на край стены, замахала руками Юля. – Сюда, под стену переходите! Тут мертвая зона, безопасно!
– Да ты чего?! – подскочил к ней муж – тут же прозвучал гулкий удар, и он, споткнувшись, полетел со стены вниз.
– Варлам!!!
Кароки-мурза довольно засмеялся – метился в татарку, попал в воина. К тому же, судя по доспеху, воеводу или знатного боярина. Пожалуй, теперь можно спокойно посидеть в безопасном месте и выпить чашечку крепкого аравийского кофе.
– Варла-ам!!! – Юля спрыгнула вниз, упала рядом с мужем на колени, подняла его голову, склонилась над ней: – Варлам, Варламушка мой. Милый мой, хороший, очнись… Очнись, пожалуйста…
Она утерла навернувшиеся на глаза слезы, расстегнула мужу шелом. На железе, в том месте, куда попала стрела, осталась глубокая вмятина, но крови, вроде, ни откуда не текло. Женщина запустила руку под шелестящую кольчужную бармицу, нащупала пульс – стучит. Подняла голову на сгрудившихся смердов:
– Что смотрите? Поднимайте барина, в дом несите…
Крепостные, осторожно отодвинув боярыню, в несколько рук оторвали Батова от земли, понесли к крыльцу дома, в прихожую, оттуда в горницу, опустили на сдвинутые рядом две лавки. Класть мужа на постель Юля не разрешила – на втором этаже, выглядывающем над стеной, место далеко не самое безопасное.
– Мелитиния! – привычно позвала Юля, и тут же спохватилась – ее служанка-подруга сейчас как раз приглядывала за детьми и отвлекать ее не стоило. Поэтому барыня просто ткнула пальцем незнакомой молодой девице в грудь: – Поднимись наверх, перину с кровати сними и сюда принеси.
А сама принялась торопливо расстегивать крючки доспеха.
С помощью смердов удалось быстро снять и бахтерец, и толстый кожаный поддоспешник, после чего боярина переложили на постеленную на полу перину. Варлам, дышал без болезненных хрипов; переломов во время падения, похоже, тоже не получил.
– Ладно, милый, отдыхай, – поднялась Юля, зло прищурилась: – Убью суку!
Она поднялась в покои, взяла свой черный углепластиковый лук, колчан, натянула стрелковую двупалую перчатку. Потом торопливо сбежала во двор, поднялась на стену и прижалась к стене, осторожно, только краешком глаза выглядывая через сделанный татарским ядром пролом.
Вражеского лучника видно нигде не было. Татары, спокойно развалившись возле вяло тлеющих костерков или просто на подстилках, наблюдали, покусывая травинки за крепостью и стараниями турецких пушкарей. Бехчет как раз закончил наводку всех бомбард на цель, и дал команду заряжать стволы.
На этот раз они опять жахнули единым залпом – и почти все ядра попали в цель. Четыре ударили в частокол, пробив в нем несколько прорех, отчего тын начал напоминать челюсть с гнилыми зубами, еще шесть вошли в земляной вал, не причинив видимого ущерба.
Татары разразились радостными криками, а Бехчет озабоченно зачесал в голове. На Балканах он привык иметь дело с каменными замками, стены которых от ударов чугунных пудовых шариков разлетались множеством острых каменных осколков, и каждое попадание оставляло оспины по два-три локтя глубиной. Полсотни точных выстрелов – и в стене образовывался пролом. А здесь – ядро просто ушло куда-то в мягкую землю, оставив на поверхности маленькую дырочку, и все.
– Ладно, попробуем еще, – решил он, и кивнул пушкарям: – Заряжай.
Янычары принялись пробанивать стволы от несгоревшей сажи и клочков мелкого мусора, понесли порох.
На стене крепости холопы склонились над раненым Петром – и внезапно болезненно вскрикнул и отвалился на спину выхрастый Аким. На губах паренька появилась кровавая пена, и из бока, прямо под рукой, торчало оперение стрелы.
– Ах ты, с-сука… – Юля торопливо переметнулась мимо прорехи в частоколе на другую сторону, внимательно осмотрела склон татарского холма, но лучник опять успел спрятаться. Она повернулась к мужниным холопам и зло зашипела: – Почему без тегиляев? Жарко вам, засранцы? Ефрем, где твоя кольчуга? Шапка железная где?
– Так тяжело, барыня… – семнадцатилетнему мальчишке тяжесть доспеха или летняя жара казались куда более весомым аргументом, нежели риск попасть под шальную татарскую стрелу. Одно слово – дети. Привыкли, что в усадьбе, да за стенами, да с разумным боярином во главе опасности нет, вот и кичатся дурной смелостью.
– Татры уйдут, по десять плетей каждому выпишу! А ну, быстро к чулану пошли! Чтобы без доспехов не появлялись!
– Сама-то в одной рубахе бегает, – тихо, но вполне различимо буркнул Беляй.
– Ты сперва повоюй с мое, – осадила его Юля. – А уже потом на ловкость и умение вместо железа надейся.
Она снова выглянула из-за частокола, бросила на холм короткий взгляд, и тут же вернулась под защиту гладко отесанных толстых бревен. Нет, не видать стрелка татарского.
Немного выждав, женщина осторожно выглянула снова – и увидела, как по гребню татарского холма несут носилки. От шатра к ним устремились несколько татар, среди которых один оказался с луком. Неужели этот жирный коротышка и есть тот самый ловкий стрелок?!
Юля схватилась было за колчан, но тут же опустила руки – нет, далеко. Туда стрелу не добросить. Словно услышав ее мысли, басурмане остановились, расстелили ковер, поставили носилки рядом и помогли раненому перебраться с них на ярко расшитые подушки.
– У тебя получилось, Менги-нукер? – спросил подошедший Кароки-мурза.
– Да, получилось, – русский был бледен и говорил тихо, еле слышно. – Колдунья двоих оживила.
– Так где они?
– Лежат… – выдохнул русский. – Лежат, ничего с ними до завтра не сделается. Вечер скоро. Высплюсь, оклемаюсь немного, завтра и начнем. Как я командовать стану, если мне головы не поднять? Глаза уже слипаются.
Тем временем нукеры из сотни Алги-мурзы расстелили для Менги-нукера ковер, положили тряпичные подушки, начали разводить рядом костер. Пока русский перебирался на приготовленное ложе, из обоза привели обещанного Гирей-беем барана, за рога повалили набок. Глава рода Алги самолично прочитал короткую молитву, после чего барану быстро перерезали горло, и один из нукеров подставил под парную струю деревянную миску. Когда она наполнилась, миску передали шаманке, а уже колдунья отнесла ее своему господину.
– Вот ифрит, выпей.
Тирц, помогая себе руками, сел, принял миску, принялся большими глотками пить чуть солоноватую, теплую, пахнущую влагой жидкость. Желудок быстро откликнулся приятным ощущением сытости, а перед глазами поплыли круги.
Дружным залпом грохнули пушки, выбив еще несколько кольев из тына усадьбы и заставив содрогнуться стену. Тирц недовольно поморщился:
– Ничего сами не могут сделать! Не в стену, по угловой площадке бить надо. Туда, где пищали стоят.
– Почему? – не понял Кароки-мурза. – Пушкари снесут ядрами частокол, и нукерам будет легче забраться на стену. И русским на ней укрыться окажется негде. Стрелами всех посечем.
– Толку-то? Пока на угловых площадках стоят пищали, они все равно не подпустят никого к стене. Снесут фланговым огнем к ядреной фене, и все.
– Куда снесут? – переспросил султанский наместник, но Тирц только отмахнулся:
– Просто не подпустят, и все. Извини мурза, я сейчас, наверное, или усну, или сознание потеряю. Давай завтра…

* * *

Когда первые утренние лучи осветили крепость, татары увидели, что за ночь осажденные успели заделать все прорехи. Часть пробоин загородили уложенными поперек бревнами, часть завалили повернутыми набок телегами, подпертыми изнутри дрекольем. Над восстановленной стеной маячили сверкающие наконечники рогатин, доказывающие, что русские готовы отразить штурм в любой момент.
Впрочем Бехчета их наивные старания только рассмешили – он отлично знал, что деревянным укреплениям против пушек все равно никогда не устоять. Грохнул первый за этот день залп – и в частоколе тут же появилось пять новых прорех.
– Это ты главный пушкарь? – окликнул его подошедший от бейских шатров татарин. – Тебя Менги-нукер зовет. Наверх беги, он на холме.
– Заряжайте, – пожав плечами, скомандовал своим помощникам янычар и отправился к русскому полководцу. Бехчета не очень удивляло то, что татарскими тысячами командует иноземец – в османской армии всегда хватало и европейских наемников, и своих христиан. Но янычар глубоко сомневался, что дикий язычник способен хоть что-то понимать в пушкарском деле.
Менги-нукер, все еще бледный от потери крови, сидел на ковре с большим блюдом на коленях. Он спокойно, с достоинством уверенного в своем праве человека обгладывал мясные кости, небрежно отбрасывая объедки за спину, в высокую траву. У ног его сидела рыжеволосая невольница – судя по сальным пальцам, тоже успевшая приложиться к хозяйскому барану.
– Как тебя зовут, воин? – поинтересовался русский на своем языке. По счастью, за время службы в Балык-Кае почти все воины гарнизоны научились сносно общаться на этом наречии. Да и как иначе, если почти все невольники и большинство горожан говорит именно на нем?
– Бехчет Рахми, господин, – янычар поклонился. Коли Аллаху было угодно, чтобы неверный стал командиром войска – значит, его нужно уважать, как и полноценного человека.
– Ты куда стреляешь, Бехчет?
– Я рушу русскую крепость, господин.
– Нет, Бехчет, – покачал головой Менги-нукер. – Ты просто долбишь земляную стену. Разве ты не знаешь, что крепость, это не земля и камни, а узлы обороны, способные ее защитить? Ты видишь угловые площадки, на которых стоят пищали? С них можно с обеих сторон перекрыть огнем все пространство от одного угла до другого. Даже если ты сотрешь стену с лица земли, мои воины не смогут пройти между ними. Их будут убивать десятками и сотнями. Ты меня понимаешь, Бехчет?
Янычар оглянулся на крепость – на длинную ровную стену, по краям которой выступали чуть более высокие бастионы, и из каждого в сторону ворот смотрело по два длинных ствола. И он начал понимать, что язычник действительно прав. Просто на Балканах, на которых он воевал всю жизнь, разрушать в большинстве приходилось либо небольшие замки с высокими стенами, что заваливались, как только рушилась стена с любой стороны, либо небольшие города, не имеющие своих пушек.
– Поэтому, Бехчет, тебе нужно тратить ядра не на глупый частокол, а на угловой бастион, на эту выступающую вперед площадку. Если русские не смогут с нее стрелять, то никакой тын и никакие стены их уже не спасут. Ты меня понял?
– Да, господин, – кивнул янычар, впервые в жизни увидевший образованного христианина. – Сегодня к вечеру угол крепости будет развален.
– Молодец, – одними губами улыбнулся русский. – Ступай.
Пушкарь торопливо сбежал вниз, вопросительно взглянул на помощника.
– Уже зарядили, – ответил тот. – Все десять.
Бехчет кивнул, вытащил из-за кушака молоток, присел возле бомбард. Оглянулся на крепость. Для того, чтобы попасть в самый угол все стволы необходимо чуть-чуть повернуть вправо. Но именно чуть-чуть – при стрельбе на расстояние в тысячу шагов достаточно сдвинуть ствол на один палец – а ядро улетит в сторону на десятки саженей. Пожалуй, для начала достаточно просто подстучать левый клинышек.
Он размахнулся молотком – но тут инструмент вылетел из руки, а сам Бехчет Рахми крутанулся на одном месте и упал на спину. Из груди у него торчал граненый наконечник стрелы.
– Бехчет? – удивился помощник, дернулся всем телом вверх, а потом упал вперед.
Еще один пушкарь, уронив факел, скатился со склона прямо на пушки. Четвертому стрела попала в горло и он, захрипев и схватившись за нее руками, побежал к реке.
Только тут янычары, считавшие, что находятся на безопасном удалении от врагов, осознали опасность и кинулись бежать – но меткая стрела успела догнать еще одного и вонзиться между лопаток.
Юля опустила свой лук, снова присела и прижалась спиной к частоколу. Сердце стучало как сумасшедшее – как-никак, ей пришлось выпрямиться во весь рост и стоять неподвижно, пока руки привычными движениями накладывали стрелы на тетиву, а глаз ухватывал цель. И в каждое мгновение ждать, что с татарского холма прилетит вестница смерти и пробьет ее насквозь от одного бока до другого.
Но Бог миловал. Похоже, толстяк любил поспать и на охоту так рано не выходит.
Юля высматривала жирного коротышку с самого рассвета, надеясь застать врасплох. Но со вчерашнего дня испуг за подстреленного Варлама несколько отступил, и после того, как прозвучал пушечный залп она подумала, что татарские артиллеристы, пожалуй, куда более опасны, чем одинокий стрелок. А еще – что они ковыряются на своей батарее совершенно спокойно, и лучшей мишени просто не придумать.
Теперь каждый татарин десять раз подумает, прежде чем один раз подойдет к поблескивающим на солнце стволам. Пожалуй, ядер сегодня можно будет не бояться.
– Эй, Ефрем! – окликнула она одетого в кольчугу холопа. – Сбегай на кухню, спроси, когда завтракать будем. Думаю, я уже заслужила.

* * *

– Юля… Юленька, зар-раза, – покачал головой Тирц, наблюдавший за избиением артиллеристов с высоты холма. – Значит, жива красавица. Вот черт!
Лучница из клуба «Черный шатун» была ближайшим человеком из той гоп-компании, что сперва провалилась вместе с ним в прошлое, а потом погнала его одного зимой через дикие ливонские земли. Он не раз мечтал о том, как захватит ее усадьбу, сделает ее своей рабыней, посадит на цепь – для такого дела настоящую цепь купить не жалко, а потом будет много, много лет развлекаться с ней скучными зимними вечерами. И совсем не теми способами, что могут ей понравиться. Вот тогда-то он припомнит ей все! И то, как мерз в глухом лесу, и как отбивался от собак вонючих сервов, и то, что она всегда называла Россию великой державой. Он устроит ей такую державу, что она станет плакать при одном упоминании слова «русский»!
Однако каждый раз крепостица огрызалась слишком яростно, а обстоятельства складывались так, что навалиться всей силой на одинокую усадьбу не удавалось. Что же, если Юленька по-прежнему здесь, можно попробовать еще раз.
– Как твое здоровье, Менги-нукер? – тяжело дыша, поднялся на вершину холма Кароки-мурза, и бессильно рухнул на ковер. Султанского наместника опять мучила одышка, а под глазами появились сизоватые мешки.
– Спасибо, уважаемый Кароки-мурза, – вежливо кивнул Тирц. – Неплохо. Мечом махать пока не могу, но соображать получается.
– Я рад, Менги-нукер… Очень рад… Ко мне сейчас… Бакы Махмуд приходил… Это его янычары и пушки с нами… В походе…
– И что? – заранее скривился физик.
– У него пять пушкарей русские лучники постреляли… – на одном дыхании произнес Кароки-мурза.
– Я видел, – кивнул Тирц. – А что, разве они не знали, что на войне иногда убивают?
– Пушкари отказываются подходить к бомбардам…
– Что-о? – изумленно приподнял брови Тирц. – Как это отказываются?
– Боятся.
– Не знаю, как у вас, уважаемый Кароки-мурза, – покачал головой физик. – А у нас в армии с трусами поступали вполне определенным образом.
– У нас поступают точно так же, – кивнул осман. – Но у Бакы Махмуда имелось двадцать пушкарей при десяти стволах. Пятерых уже убили. Если мы, Менги-нукер, посадим на кол остальных, кто станет стрелять из бомбард?
– М-м… – заскрипел зубами Тирц. – Опять все наперекосяк получается. Черт, черт, черт!
Он яростно зачесал подбородок, глядя на крепость.
– Вот зараза, оставила без пушек… Вроде и есть, а вроде и нет… Выждать, что ли, еще день, и ночью поставить над ними навес от стрел? – он выжидательно посмотрел на Кароки-мурзу, потом сам же покачал головой: – Нет, не годится. Тогда что…
Он прикусил губу, всматриваясь в земляную стену, в бастионы по углам, в покачивающиеся над частоколом рогатины.
– Ага… Значит, у русских из каждого бастиона смотрит вдоль стены по две пищали. Если они дадут залп, то у нас будет несколько минут, пока их перезарядят. Одним залпом они могут покалечить, но убить не получится… – Тирц повернул голову к Кароки-мурзе, и сказал: – Думаю, пора начинать штурм. Сейчас я подведу к крепости големов. Они развалят стену и один из бастионов. Как только глиняные люди закончат разгром, пусть татары идут в атаку.
– Ну наконец-то, – просветлел лицом наместник. – А я думал, ты собираешься прятать их в овраге вечно. Тогда первыми я пошлю сотни Кара-мурзы. Он хорошо позаботился обо мне этой весной. Он сам и его воины достойны этой награды.
– Ну да, – кивнул Тирц, – кто первый ворвался в крепость, тому и лучшая добыча. – Он закрыл глаза, положил руки на колени и повернул ладонями вверх и тихо сказал: – Идите сюда…

* * *

– Боярыня! – без стука ввалился Беляш в горницу, и затыкал пальцем в сторону двора. – Там… Там…
– Что? – не поняла Юля.
– Там… Такое… Скорее…
– Что? – Варлам с перебинтованной головой попытался встать, но оскользнулся рукой по половицам и упал обратно на перину.
– Я сейчас, – Юля поняла, что происходит нечто действительно неординарное, а потому решилась оставить мужа одного.
Да, конечно, смердов с оружием на стенах хватает, у пищалей холопы обученные стоят – а потому и штурму неожиданному, и к обстрелу татарской конницей усадьба готова. Но без хорошего командира все равно может случиться всякое.
Прихватив со стола лук и повесив колчан через плечо, она сбежала во двор, быстро поднялась по лестнице и…
– Этого не может быть…
На склоне татарского холма стояли, выпрямившись во весь свой десятиметровый рост, два слепленных из земли человека. Их можно было бы принять за вылепленные шутки ради огромные скульптуры – хотя, как слепишь этакое чудище за тот час, пока ее не было? Однако… Однако огромные монстры не походили на мертвые изваяния. Они не стояли неподвижно – они слегка покачивали руками, поворачивали из стороны в сторону голову, поводили плечами. То есть – вели себя как самые настоящие живые существа. Как люди невероятно огромного роста… К тому же следы, ведущие из-за холма, явно указывали, как и откуда появились гиганты.
– Кажется, хана настала… – еле слышно прошептала женщина.
А за спинами монстров, едва доходящие им до колен, собирались с уже обнаженными саблями десятки татар в толстых стеганных шапках и шлемах, в халатах и кольчугах, куяках и кирасах. Это означало, что сейчас все вместе – маленькие и большие – они пойдут на штурм.
– Боже, да они же передавят нас всех, как клопов. Как червяков, как козявок. Они просто смахнут стену и войдут внутрь, хватая, кого только пожелают…
Еще это означало, что все собравшиеся в крепости за спасением девушки пойдут в татарские и турецкие гаремы, что молодые ребята окажутся рабами или гребцами на галерах, а стариков просто перебьют за ненадобностью. Что сама она окажется служанкой какого-нибудь вонючего урода, что Стефания ее станет чьей-то наложницей, и Юра и Миша – мальчиками для наслаждений, а потом тоже рабами. Варламу же, наверное, повезет – его просто сразу зарежут.
Один из монстров двинулся вперед – и Юлю словно ударило:
– Беляш, на правый край беги! – заорала она, выводя всех из ступора. – Стрелять по левой ноге! По моей команде! Ефрем, пищали готовь!
Она со всех ног кинулась на угловой бастион, отпихнула от дальней пищали Степана, тут же рявкнув:
– Пищали неси! Заряды готовь! – потом приложила приклад к плечу и качнула стволом, проверяя поворотливость: вверх-вниз, вправо-влево.
Когда-то давным-давно, когда они еще только переехали сюда и насыпали первый вал вокруг усадьбы, Варлам заказал кузнецу пять пищальных стволов. Тогда он уже знал, что жена в огненном бое разбирается неплохо, но сам не понимал ничего, и действовал по принципу – чем больше, тем лучше. В общем он был, конечно прав, но изготовленные по его заказу стволы диаметром в вершок – примерно в пять сантиметров, оказались совершенно неподъемны для любого стрелка.
Выкручиваться пришлось Юле, и она, вспомнив все достижения двадцатого века, придумала некое подобие турели: во вращающуюся на подставке чушку втыкался железный стержень, на который насаживалась пищаль. «Турель» позволяла легко поворачивать ствол в любом направлении, принимала на себя большую часть отдачи, и с нее оружие легко снималось для перезарядки. Или для замены: в усадьбе стояло уже пятнадцать пищалей, и если крепость атаковали не со всех сторон одновременно…
– Не спешить! – женщина прекрасно понимала, что на большом расстоянии картечь просто завязнет в массивной туше. Свинец должен лететь плотным, густым пучком. А потому она снова и снова кричала во все горло: – Только по моей команде! Левая нога!
Махина двигалась вяло, неповоротливо, приволакивая обе ноги – но из-за широкого шага получалось, что все равно с огромной скоростью.
«Фитиль! – внезапно обожгло Юлю. – Фитиль горит?»
Она вскинула голову, посмотрела на закрепленный в держателе витой льняной шнур, пропитанный китайским снегом. Над его кончиком вился легкий дымок – значит, огонь есть. До монстра оставалось всего полсотни метров. Она снова прильнула к прикладу, поводя кончиком ствола. Лучше всего, наверное, бить немного выше колена – чтобы на оставшейся культяпке чудовище передвигаться не смогло ни в коем случае.
Сорок метров.
Татары не успевают за кажущейся неповоротливой махиной, отстают, и расстояние все увеличивается. Кажется, они пытаются что-то кричать, но в ушах стоит абсолютная тишина. Неужели оглохла?
Тридцать.
Юля ощутила покой. Полный и абсолютный покой, который всегда овладевал ею на соревнованиях. Стоит выйти на рубеж – и исчезают мысли, страхи, звуки. Остается только цель и выработанная годами тренировок сосредоточенность.
Двадцать…
– Пора!!! – она направила ствол на левую ногу, как раз вынесенную чудищем вперед, на полметра ниже паха – и нажала на спуск.
Звука Юля тоже не услышала – просто увидела, как из того места, куда была направлена пищаль, полетели в стороны ошметки глины. Потом такие же ошметки вылетели немного выше, ниже – и нога начала подламываться.
В тот же миг в ее сознание ворвался грохот канонады и гуляющее от холма и обратно многократное эхо. Она рванула пищаль со стержня, толкнула ее назад, холопам, перехватила поданную в руки другую, насадила в положенное место…

* * *

– А-а-а!!! – вопя от боли, покатился Тирц по ковру, схватившись за ногу, попытался встать.
Там, внизу, у стены крепости голем тоже пытался подняться на четвереньки, полз вперед, опираясь на единственную ногу и обе руки.
– Ну, еще чуть-чуть… Ломай!!!
Но тут выстрелы загрохотали снова. Плотная картечь рвала в клочья руки глиняного человека, и физик чувствовал его боль всем своим телом и всей плотью.
– А-а-а!!!
Голем внизу дернулся, и последних сил стремясь выполнить приказ создателя – его голова врезалась в частокол, выворачивая его из земли, и упала на стену. Последний залп врезался чудищу в голову – но оно более все равно уже не двигалось.
Послышался радостный вой – татары полезли по монстру, превратившемуся просто в груду глины, словно по насыпанному валу, ведущему их прямо на стену, к проделанному в тыне проходу, они бежали по нему вперед, видя перед собой не ощетинившуюся копьями стену, а добычу, которая находилась за ними: боярское добро, золото и беззащитных баб.
Тяжело дыша от боли, Менги-нукер стоял на четвереньках на своем ковре, и с кривой улыбкой смотрел, как татары ломают сопротивление немногочисленных мужиков, отмахивающихся топорами на длинных ручках, и неуклюже тыкающих в опытных степных воинов рогатинами:
– Получилось…
На стене началась свалка. Первыми удар приняли одетые в тегиляи и кольчуги холопы. Именно они норовили порубить татар топорами, словно дрова. Степняки подсекали их саблями, тыкали остриями кривых клинков – но в пешем строю у них не было места для хорошего замаха, а прорубить кольчугу или хорошо простеганный проволокой и набитый конским волосом тегиляй не так-то просто. А вот падающий на голову топор не отобьешь, как легкий клинок, и пробивает топор практически все – хоть дерево, хоть железо, хоть человеческий череп. Вдобавок, из-за спин холопов в нападающих тыкали копьями и рогатинами на длинных ратовищах смерды, и каждый нападающий татарин фактически оказывался один против двух-трех врагов. В итоге первые ряды грабителей полегли на месте – но холопы тоже получили многочленные порезы и уколы от лезущих на стену врагов. По ногам потекла кровь, топоры начали стремительно тяжелеть, и поднимать их становилось все труднее и труднее, а степняки лезли с прежним азартом.
Холопы начали падать, оставляя бездоспешных смердов наедине с опытными воинами. К тому же, столь опасные для врага на расстоянии, в ближнем бою копья превращались в обузу. Смердам оставалось только побросать их и схватиться за ножи и кистени.
Нож против сабли – а за их спинами татарам уже виден забитый скотом и будущими невольниками двор. Последний напор – и они смогут начать веселье!
Невовремя заглядевшийся на добычу татарин тут же получил удар в ключицу стограмовой гирькой кистеня, от которой мягкий халат спасти не смог и взвыл от боли, уронив саблю.
За спиной загрохотало – он присел, уворачиваясь от следующего удара, шарахнулся в сторону, прижался к стене и увидел как на его место заступил усатый старик из его десятка, прижал лезвие сабли к груди русского, рванул рукоять вверх, распарывая полотняную рубаху и грудь до самой кости – но русский в этот же момент, снизу вверх, исподтишка, всадил ему в живот короткий нож, и тоже рванул его в сторону, вспарывая халат и брюхо под ним. Старик начал падать с русским в обнимку. Опять грохотнуло, потом еще. Снизу стало видно, как взмахнувший саблей нукер дернул головой от попавшего в висок кистеня, и в стороны полетели куски костей. А стоящего рядом татарина ударили копьем в спину. Сбоку послышался лязг стали, чей-то предсмертный хрип, и все наконец-то затихло.
Значит, схватка закончилась. Отсюда, снизу, ему не было видно, кто победил, но он понимал, что свои. Потому, что иначе просто не бывает. Ведь они – правоверные татары славного рода Кара, а все русские – тупые безмозглые рабы. Скольких он перевидал в своем кочевье! Сколько раз приходилось наказывать их плетью за лень или плохо сделанную работу!
– Помогите! – попытался крикнуть он, но из горла вырвался лишь слабый крик. – Помогите, я здесь!
Никто не откликается. Наверное, бегут во двор, вяжут рабов, отволакивают за волосы девок к телегам и задирают им юбки, делят скотину.
– Да помогите же! – закричал он изо всех сил. – Помогите…
Неожиданно над головой показалось незнакомое лицо. Какой-то веснушчатый русский в окровавленной рубахе.
– Смотрите, татарин, – хмыкнул русский, потом содрал ему шапку, запустил в волосы пятерню, больно выворачивая голову и, не обращая внимание на несвязные требования раненого, споро перерезал ему горло.

* * *

Грохнул залп пищалей – и сразу словно порыв ветра смахнул два десятка нукеров с глиняной кучи, сваленной перед стеной и отрезал уже прорвавшихся внутрь воинов от всех остальных.
Менги-нукер поморщился – русские успели перезарядить пищали. Значит, нескольким татарам не повезло. Ничего не поделаешь, за победу приходится платить. Но сейчас на стену выхлестнет новая волна…
Залп – и взбежавших на мертвого голема атакующих снова снес свинцовый ветер. Едва вперед сунулись свежие силы – как по ним хлестнуло новым залпом.
– Этого не может быть!
Русские стреляли с такой частотой, словно у них в руках были не пищали, а помповые ружья с полными магазинами. Сбив тех, кто успел забраться на голема, они начали стрелять по тем, кто только еще подбегал к нему, потом по тем, кто находился на подходе. Нукеры начали разбегаться, не дожидаясь, пока смертоносный ливень ударит по ним.
Атака захлебнулась.
– Юля, – захрипел Тирц и в бессильной ярости забил кулаками по ковру. – Юлька, зараза! Это она что-то придумала. Она, стерва!
Он поднялся на ноги и, покачиваясь от слабости, пошел вниз.
– Ифрит! Ты куда, ифрит?! – испуганно побежала за ним шаманка, но в сотне шагов от крепости остановилась. Ей совсем не улыбалось попасть под пушечный залп.
– Юля! – закричал Тирц. – Юля, ты меня слышишь?! Юля!
Спустя некоторое время в проходе показалась женщина в свободных татарских шароварах, прихваченных у колена тонким ремешком и черной шелковой рубашке навыпуск, с вышитым на плече драконом.
– Это ты, Саша?
– Да, я.
– Но как ты оказался… Среди них? – развела Юля руками, указывая на сгрудившихся на безопасном расстоянии татар.
– Как будто ты не понимаешь. Я хочу превратить грязную, вонючую Россию, страну уродов, алкашей и воров в приличное, ухоженное государство. С ровными дорогами, опрятными домами…
– Это что, татары превратят ее в правильную державу? – недоуменно скривилась Юля. – Да они кроме как чужого разграбить, да на шею кому-нибудь сесть ничего не умеют! Ворье и бандиты!
– Я знаю, – кивнул Тирц, подойдя на пару шагов. – Но ты посмотри в будущее. Неужели ты не понимаешь, что мы получили уникальный шанс изменить все на века вперед? Татары – это просто стая разбойников, которые не умеют ничего, кроме как грабить. Когда мы разгромим Россию и оснуем в ней новое ханство, грабить им будет некого, и они сами передохнут от голода. Потом на эти пустующие земли из Европы придут цивилизованные люди, построят здесь новые, правильные страны и города, разовьют демократические государства, и к двадцатому веку здесь все станет как в Германии или Англии.
– Ты забыл про своих татар. Новому ханству потребуются рабы, и они разорят Европу, прежде чем та мяукнуть успеет.
– Европа не дастся!
– Слушай, ты, козел, – оперлась на покосившейся тын женщина. – Если даже Русь потратила несколько веков, чтобы осадить эту разбойничью заразу, то твоя лощеная Европа и пары лет не продержится. Ты помнишь хоть один случай в нашей истории, чтобы Европа спасла Россию? Нет. Это они всегда на нашей шее из говна выезжали.
– Это неважно, – мотнул головой Тирц. – Но ты вспомни, как будут жить они, и как мы? Сейчас у нас есть шанс изменить будущее! Стать такими же, как все европейцы.
– Уничтожить Русь только для того, чтобы здесь поселились такие же недоумки, как ты? Ты хоть понимаешь, Саша, что ты не просто предатель? Ты выродок, ты проклятый Богом выблядок, от которого даже мать родная откажется.
– Заткнись, Юля, – повысил голос Тирц. – Я нормальный, хорошо образованный, европейски мыслящий человек. Я хочу сделать так, чтобы в будущем здесь жилось хорошо.
– Ты тварь без роду и племени, Саша, – покачала головой Юля. – Неужели ты думаешь, что я должна уничтожить себя, своих детей, семью, своих друзей и знакомых только потому, что тебе нравятся красивые рекламные открытки?
– Согласись, Юленька, – только улыбнулся в ответ Тирц. – Если убрать с этой земли всех русских, то жить на ней станет намного проще и легче.
– Русь существует уже три тысячи лет, выродок. Она существует на этой земле, существовала всегда и будет существовать потому, что мы, русские, именно такие, как мы есть. И меняться в угоду любым уродам не станем.
– Станете, – пообещал Тирц. – Потому, что я уничтожу Россию. Уничтожу всю, не оставив от нее ни прошлого, ни языка, ни памяти. И тебе, Юленька, не остановить этого и не изменить. Может быть, хватит крови? У вас все рано нет никаких шансов устоять. Сдавайтесь, Юля. Вы сохраните свою жизнь и избавитесь от лишних мук. Обещаю, я буду хорошим хозяином.
– Хороший хозяин – мертвый хозяин. Ты уже совсем забыл, Сашенька, что русские не сдаются.
– Юля, но ведь мы все равно захватим эту крепость и уничтожим ее. И понапрасну погибнут еще десятки и сотни людей. Сдавайся, и ты сохранишь им жизнь. Обещаю, ты станешь моей рабыней, я тебя никому не отдам. Тебе будет хорошо. И всем остальным будет хорошо. Сдавайтесь. Сдавайтесь, и вы спасетесь от лишних мук, от ран, от смерти. Ведь никаких шансов все равно нет.
– Уходи, Саша, – попросила женщина. – А то мне очень хочется тебя пристрелить.
– Смотри сама, – пожал плечами Тирц. – Но ты береги себя, Юленька. Я не хочу, чтобы ты умерла.
Он повернулся и так же спокойно, не спеша поднялся обратно на ковер. Здесь его уже ждали Кароки-мурза и Гирей-бей.
– Ну что, Менги-нукер?
– Нет, не сдадутся, – отрицательно покачал головой русский. – Они же все идиоты, придурки. Целая нация ненормальных.
– Тогда нужно посылать второго глиняного воина! – твердо решил Кароки-мурза.
– Я в каждого из них по миске крови влил, – устало вздохнул Тирц. – И в жилах у меня, между прочим, она не ведрами течет. Видели, что они сделали с первым големом? Второго разломают – у нас вообще ничего не останется. У меня лишней крови больше нет. И так уже четырех за полгода сотворили.
– Ты хочешь послать нукеров одних? – удивился Девлет-Гирей.
– Смолотят фланговым огнем, – Менги-нукер закрыл глаза. – Разве вы не видели, как ловко они насобачились это делать? Все Юля, сучка проклятая. Чтобы заткнуть пищали, нужно разбить бастионы артиллерией. А ваши отважные пушкари боятся подойти к пушкам. Тоже, кстати, из-за нее. Ничего, когда мы раздавим Русь, этой усадьбе все равно рано или поздно придется сдаться. Вот тогда мы с Юленькой отдельно обо всем и поговорим. С нашей большой любовью…

* * *

Ранним утром следующего дня Александр Тирц опять подошел к усадьбе – правда, на этот раз он остановился подальше, за пределами дальнобойности пищалей.
– Эй, в крепости! – закричал он. – Исходя из принципов человеколюбия, и не желая проливать лишней крови, мы предлагаем вам в последний раз: сдавайтесь! Сдавайтесь, или вы будете уничтожены!
– Уметайся к чертям, подлый изменник, – отозвался из крепости мужской голос.
– Это ваш окончательный ответ? Ну и дураки… – Тирц повернулся и пошел назад.
Вскоре защитники крепости с изумлением увидели, что татары сворачивают шатры. Глиняное чудище, вместо того, чтобы кидаться на стены, собрало из земляной ямы бомбарды и уложило их на телеги. Передовые сотни поднялись в седла, и умчались на запад. Где-то через час на натоптанную за десятилетие дорогу, что вела через поместья братьев Батовых, от усадьбы к усадьбе – Ольховатное, Приколотное, Белый Колодезь, и до усадьбы старшего брата Григория у деревеньки Волчанск, стала втягиваться основная масса войск. Уже далеко заполдень сдвинулся с места обоз, а отряды прикрытия и вовсе ушли от крепости в поздних сумерках.
– Чего это они так вдруг? – не поняла Юля, в свете зажигающихся звезд оглядывая с углового бастиона опустевший татарский холм. – Может, ловушку какую задумали?
– Нет, любая моя, – Варлама все еще подташнивало от резких движений и покачивало при ходьбе, но он все равно не мог спокойно нежиться на перине, пока вокруг усадьбы кружит враг. – Нет, Юленька. Скорее, рати из Оскола и из Тулы уже близко. Вот и убежали, чтобы в сечу не попасть. Одно слово – татары.

Глава 7
Князь Можайский

Растворившись среди малонаселенных земель между Воркслой и Пселом, за десять дней татары, по привычным степным просторам, лишь изредка разрезаемым непроходимыми лесными зарослями, дошли до древних русских путивльских земель и рассыпались на небольшие отряды, прочесывая широкой гребенкой дороги, дорожки и узенькие тропинки, заскакивая в небольшие деревушки и спрятанные подальше от нахоженных путей хутора.
Кароки-мурза отметил про себя, что хитрый русский его все-таки обманул: пока они сидели в осаде мелкой крепостицы на берегу Оскола, пока брели через широкие пустынные просторы, наступил сентябрь. Время, когда неверные начинают жать хлеба. Менги-нукер уже десять лет использовал эту тактику, каждый раз ставя обитателей Московии перед жестоким выбором: либо при известии о приближении татар прятаться в города и лесные схроны, обрекая себя на зимний голод, либо выходить на поля и собирать урожай, не смотря на опасность оказаться полонянином лихих степняков.
И старания сумасшедшего русского приносили-таки свои плоды. После каждого набега он пригонял в Крым богатый полон, и приходящие с севера купцы рассказывали о долгих годах жестокого голода, опустошающего просторы обширной Московии.
Впрочем, попрекать Менги-некера наместник не стал. В эти дни здесь, среди пахотных земель, все, от мала до велика, находились в полях: косили, жали, собирали. И когда на дорогах оказывался татарский разъезд, им не оставалось ничего, кроме как визжать от ужаса или пытаться добежать до тощих кустарников, что разделяли между собой отдельные земельные нарезы.
Русские никак не ожидали, что татары, ушедшие всего несколько месяцев назад, вернуться снова, что они придут не с юга, а с востока, от Засечной черты, Оскола и Ельца. Да и вообще думали в это время не о своих извечных грабителях, а о богатом урожае… Который им больше не понадобится. Уже теперь становилось ясно, что каким не выдастся поход – а без добычи татары всяко не вернутся.
Миновав замерший от ужаса Путивль, крымское войско покатилось вниз по течению Сейма. Точнее – вдоль реки неспешно двигался огромный обоз и охраняющий его костяк армии – шесть тысяч ногайцев рода Мансуровых, а все остальные тысячи – тридцать пять сотен, семьдесят полусотен, стелились над полями и лугами далеко по обе стороны от извилистого русла, собирая свою законную добычу с южно-русских просторов.
К середине сентября войско дошло до Десны и двинулось дальше уже по ней, все дальше и дальше углубляясь в густонаселенные, богатые московитские земли.
– Куда мы идем, Менги-нукер? – наконец не выдержал Кароки-мурза на одной из ночевок. – Уж не на Киев ли?
– Киев, это уже Литовское княжество, – усмехнулся русский, жмурясь на пламя костра. – Пусть живут. Где-то здесь, совсем недалеко, должен быть Чернигов.
– Как Чернигов? – вздрогнул Девлет-Гирей. – Это же…
– Что? – повернулся к нему Менги-нукер.
– Купцы греческие сказывали, русский царь там крепость могучую поставил, со многими пушками и стенами великими.
– Ну так что? – русский снова уставился в огонь. – Вы же заказывали громкую победу? А что может оказаться громче взятия первоклассной крепости на западных русских границах? Вы хотели, чтобы про это весь свет услышал? После того, как мы разгромим Чернигов, западная граница России окажется оголенной, и литовцы наверняка попытаются этим воспользоваться и тоже пошалить в здешних местах. Про такое если не во всей Европе, то уж во всяком случае в Литве и Польше долго говорить станут.
– Но ведь это же настоящая крепость, Менги-нукер! – повторил Девлет-Гирей. – Настоящая крепость с большими пушками и русским гарнизоном. А ты не смог взять даже малой земляной…
– Там была Юля! – повысил голос русский. – Она, голубушка, из того же теста, что и я. А Чернигов – это всего лишь крепость.

* * *

По мере приближения к городу дороги становились все более натоптанными и широкими, деревни стояли все чаще – но последние несколько верст все они оказались безлюдными. Татарские сотни сулешевского рода, двигаясь по сходящимся к единому центру путям, двадцать первого сентября вышли к высоким рубленым стенам Чернигова и, рассыпавшись на отдельные десятки, закружили вокруг, подобно стае мошки, налетевшей на бурого медведя.
Татары рыскали по опустевшим домам обширной ремесленной слободы, прозванной в народе Третьяком, прошлись по приболоченному Подолу в низинной пойме Десны и Стрижня, заехали в распахнутые ворота храма Воскресения Господня, но и там не обнаружили ничего ценного. Семиярусный липовый, покрытый розовым лаком иконостас их не привлек, а истово молящегося, не обращая внимания на ворогов, батюшку добродушные от уже набранного богатого полона степняки пожалели. Судя по всему, о приближении степных разбойников горожане успели прослышать заранее и ныне прятались за бревенчатыми укреплениями окруженной рвом цитадели.
Кое-кто из всадников приблизился к стенам слишком близко – и из темных зевов бойниц угрожающе рявкнули пушки, осыпав землю каменной картечью. Татары шарахнулись на безопасное расстояние, и принялись успокаивающе размахивать руками, громко предлагая:
– Сдавайтесь, русские! Сдавайтесь, все равно мы все порушим! Сдавайтесь, живыми останетесь!
Однако черниговцы не удостоили их никаким ответом, и степняки снова разъехались, рыская по брошенным домам в поисках хоть чего-нибудь ценного.
Сжечь стоящие вблизи крепостных стен постройки горожане не успели – уж очень нежданно налетели крымские разбойники – а потому высокие избы и жердяные изгороди могли теперь послужить укрытием для снующих внизу татар. Но воеводу князя Андрей Васильевича Можайского сейчас больше всего беспокоила не слобода, а конные дозоры, что отправились стеречь литовскую границу к самому Днепру.
Братья-славяне литовцы, даром что говорили и писали на одном с московитами языке, молились православным образом и привечали общих предков, но вели себя хуже диких волков, что ни год норовя перейти на русский берег, пожечь деревни и посады, захватить полон и удрать назад, пока не подошла боярская кованая конница. А где-то раз в десять лет через Днепр и вовсе переходила рать в десятки тысяч воинов, окружала город и пыталась принудить его изменить клятве на верность русскому царю, раскрыть свои ворота перед княжескими наместниками.
Потому-то и стерег Андрей Васильевич не восточные окраины волости, где мирно растили хлеб тысячи смердов, а беспокойные Днепровские берега. Потому и проворонил подход крымского войска. Хорошо хоть, примчался пополудни мальчишка перепуганный, прокричал про татар, отца с матерью схвативших, да и забился в детинце в самый темный угол, более ни с кем не разговаривая и от еды с питьем отказываясь. Успели сбежаться в крепость ремесленные люди, не попались под волосяной татарский аркан. Стало быть, миновало.
Андрей Васильевич воеводствовал в городе, можно сказать, по наследству. Прадед его, Сергей Иванович, семьдесят лет тому назад вместе с Черниговым русскому Великому Князю Ивану Васильевичу Грозному на верность вечную присягнул, дед Петр Сергеевич пятьдесят лет назад литовского воеводу Андрея Немировича наголову под стенами города разгромил. Отец, Василий Петрович, отбивал атаки князя Сигизмунда.
Его час пока еще не пришел – но князь был уверен, что испытание настоящей  осадой он выдержит. В конце концов, далеко не каждый город мог похвастаться Большим Нарядом в двадцать семь двенадцатигривенных пищалей, и полусотни двугривенных, тремя сотнями городских стрельцов и полутысячей боярских детей.
Больше всего князя Можайского пугала не осада – его пугали пожары. Во время войны никто и никогда не жжет вражеские города: если чужой город сгорит, то победитель не получит от него ни откупа, ни добычи, ни полона, ни зимних квартир, ни укреплений – ничего! А если ничего не приобретаешь – какой смысл начинать войну? Вот огонь – он не человек. Порождение Дьявола, он безжалостен, он не пожалеет ни малого ни старого, он уничтожит и дерево и злато. Он не оставит после себя ничего, кроме черного пятна пепелища и тонкого слоя золы.
Впрочем, новый царь, милостью Божией Иван Васильевич, обещал дать денег, чтобы одеть город камнем – и тогда бояться станет и вовсе нечего.
– Татары! Татары, князь!
Стоящий между пищалями терема, над восточными городскими воротами, Андрей Васильевич повернул голову к подбегающему стрельцу, недовольно поморщился:
– Никак, только сейчас заметили?
– Не то, князь, – остановился запыхавшийся гонец. – Там, за рекой. Там тоже татары подошли…
– Много?
– Не счесть, Андрей Васильевич.
Князь сдвинулся с места и, шелестя железом плотно облегающего тело юшмана, пошел к Тайной башне. Отсюда, с десятисаженной высоты были отлично видны пустынные заречные луга, на которые, подобно нежданному половодью, наступала темная басурманская рать.
– Господи святы… – перекрестился князь. Он увидел, как среди многочисленных телег обоза бредут, уныло повесив головы, привязанные за руки к бортам повозок или просто один за другим в длинные гирлянды толпы невольников. Тысячи и тысячи попавших в жестокое рабство христиан.

* * *

Пустынная степь тянулась почти до самого Чернигова. Тирц, ехавший вместе с Девлетом и Кароки-мурзой в передовом отряде, сразу за личной тысячей бея, уже начал думать, что они заблудились и ходят по кругу вместе с огромным обозом и многотысячной конницей, когда над далеким горизонтом наконец-то проглянули кресты, стали подниматься все выше и выше – а под ними проявились купола церквей, потом крыши домов, навесы над башнями, бревенчатые стены. Татары оживились, устремились вперед – и тут выяснился один крайне неприятный момент.
Город стоял на другом берегу Десны.
Тирц раздраженно сплюнул – про такую возможность он как-то не подумал. Полноводная Десна – это не Сейм и не Оскол, ее вброд не перейдешь.
– Смотрите, – указал на мелькающих среди городских посадов воинов Девлет-Гирей. – Сулешев-бей уже там.
– Пусть собирают все лодки и ладьи, что стоят под городом у причалов, – тут же распорядился Тирц, – и перегоняют на этот берег. Перевезем полонян, пусть разбирают бревна и стаскивают к берегу. Свяжем все найденные лодки борт к борту, сделаем поверх настил, получится наплавной мост. Работы от силы на день, и завтра все будем под крепостью.
– Однако, ты хитер, – не удержавшись, восхищенно мотнул головой Гирей-бей. – Всегда выкрутишься… Эй, сотник, Халил. Ты все слышал? Скачи на берег, зови сулешевских нукеров, пусть лодки собирают. А потом среди невольников мастеровых отбери. Можешь награду им пообещать, чтобы работали быстрее. Свободу, например…
И Девлет-Гирей громко захохотал.

* * *

Княжеский дом в два жилья стоял особняком от прочих строений крепости, и был окружен небольшим палисадом. Снаружи он казался каменным, но на самом деле из обоженного кирпича был сложен только первый этаж – с высоким подвалом и обширной трапезной, выглядывающей наружу тремя сводчатыми окнами. Второй этаж дед приказал срубить из смолистых сосновых бревен, тщательно замазать глиной и заштукатурить снаружи и изнутри, отчего дом выглядел каменным целиком. Крышу покрывала толстая глиняная черепица – так что, случись в городе пожар, огню пришлось бы приложить немало труда, чтобы найти щелочку для проникновения в княжеские покои. А уж сыплющихся сверху горячих искр и тлеющих щепок, что обычно и разносят пламя по селениям, хоромы Андрей Васильевича не боялись вовсе.

Светелка Софьи находились наверху, в дальнем от дверей углу дома. Вроде и место самое укромное – а смех из нее разносился по всем палатам, заставляя обитателей и гостей невольно улыбаться в ответ.
Бог дал князю трех дочерей, двух из которых потом отобрала пришедшая из литовских пределов холера. Посему младшенькую свою Андрей Васильевич баловал, стараясь не думать о том, что настанет день, когда она покинет эти стены и переедет к мужу. А ведь уже четырнадцатый год пошел хохотушке, можно и под венец идти, коли жених достойный найдется…
Вот и сейчас, едва переступив порог дома, хозяин услышал звонкий, переливчатый смех.
– Дарья Ерофеевна где? – князь снял ерихонку, звякнувшую железными наушами, протянул ярыге и перекрестился на образ Богоматери, висящей под сводом у ведущей наверх лестницы.
– У дочери пребывать изволит, Андрей Васильевич. Купцы греческие с утра приходили, так до сих пор и не спускались.
– Ага, греческие купцы, – кивнул князь, поворачивая в трапезную. – Передай-ка ты ей, что есть я хочу. И голоден вельми.
Купцы оставались извечной головной болью князя. Чернигов стоял на торговых путях, пусть и не очень нахоженных, из моря татарского в северные земли, и из земель литовских и ляхских на Москву. Уж очень удобно получалось с Сейма на Оку товары перекидывать, а уж там и в столицу русскую на ладьях заплыть можно, и в Персию с тем же успехом. В Персию даже проще, потому, как супротив течения нигде плыть не нужно.
По причине этой, товара через город шло немало как в одну, так и в другую сторону. Однако купцы все товар свой дорогой стремились не в слободах ремесленных, торговых, да подольских держать, а за стены крепкие крепостные спрятать. Особливо своего добиться пытались те купцы, что через Чернигов торговали постоянно, склады и сараи их не пустовали никогда, а потому и опасность каждая хоть каким-то, но убытком грозила постоянно.
В первые ряды тут выходили купцы как раз греческие. Будучи единоверцами, жили они, однако, в землях басурманских; товары все норовили увезти в земли османские да и людьми казались странными и скользкими. Во всяком случае, дела свои торговые греки не останавливали ни на день, сколь страшные войны и моры в здешних краях не творились.
Князь, желая справедливость общую соблюсти, пытался склады в местах защищенных по общему равенству распределить: и купцам московским, и грекам, и схизматикам в равной мере. Однако греки справедливость оную воспринимать не желали, пытаясь путями окольными льготы лишние получить.
Любовь воеводы черниговского к дочери мимо их внимания не прошла, а потому подношения и уговоры свои они именно Софье адресовали, на честность княжескую надеясь. Подарки, дочерью принятые, отнимать Андрей Васильевич не станет, серебро купцы сами не примут, а потому придется князю Можайскому о новых снисхождения торговаться.
Черниговский воевода расстегнул крючки юшмана – туговат стал, туговат. Однако же доспех воинский – не кафтан домашний. Надставить не просто, расстегнутым не поносишь. Может, иной раз и обедать не стоило бы?..
– Папа, папа! – первой по лестнице сбежала дочка, и князь понял, что вразумить ее окажется не просто. – Ты посмотри, какое мне дядя Галанис колье подарил!
Сарафан обнажал грудь довольно широко, и Андрей Васильевич увидел, как на чуть смугловатой, загорелой коже дочери лежит широкое колье с коричневатой эмалью, покрывающей золото, с большими белыми эмалевыми лепестками и светло-голубыми сердцевинами, в цвет софьиных глаз.
Да, такое колье он, пожалуй, дочке бы купил.
– Сколько Галанис запросил?
– Так подарок же, папа!
Князь в очередной раз подумал, что покупка по десятикратной цене все равно бы дешевле обошлась, но промолчал – к чему девчонку огорчать?
– Мать-то где, Софья? Пусть велит на стол накрывать. Сейчас и Глеб подойдет…
Глеб тоже был единственным уцелевшим сыном из трех родившихся. Увы, все трое, увидевшие свет после свадьбы, оказались слабыми, и двое мальчиков не пережили первой годовщины. Зато окрепшего Глеба не брали ни холера, ни холод, ни литовские стрелы.
– Садись, Андрей Васильевич, – спустилась сверху жена. В трех одетых поверх друг друга платьях и темном убрусе она казалась дородной дамой, однако впалые, густо нарумяненные щеки доказывали, что на самом деле княгиня не так уж и упитанна. – Сейчас подавать начнут. Гостей сегодня не ждешь?
– Да уж и не знаю ныне, – князь мягко, одними губами расцеловался с супругой. – Греки-то ушли, али меня поджидают?
– Ушли, Андрей Васильевич, ушли. Откушай спокойно.
Из-за татарской осады ни сотники боярские, ни стрелецкий воевода ныне к обеду не появились, а потому за столом собралась только семья – сам князь, дочь, да супруга. К тому времени, пока поели пирогов с капустой, хлопнула дверь и вошел Глеб.
– Благослови Господь, – перекрестился он на образа и тут же сел к столу: – Ты знаешь, отец, что татары мост из заречья к нам наплавляют?
Княжич был в отца высок и статен, носил курчавую рыжую бороду. Ради молодецкой удали голову брил наголо, а доспехом носил ширококольчатую байдану, сквозь которую проглядывал обшитый атласом стеганый поддоспешник.
– То неудивительно, сынок, – пожал плечами Андрей Васильевич. – А ты мыслил, они на город из-за реки полюбуются и назад уйдут?
– Много их, отец…
– Ничего сынок. Даже сотня шакалов не могут заменить одного льва. Дорогая, вели рыбу подавать, заждались уже.
Тем временем сотни русских невольников под присмотром опытных в осадном деле янычар заканчивали накладывать на увязанные одна к другой лодки бревенчатый настил, по которому без задержек сможет пойти многотысячная татарская конница, покатятся повозки с бомбардами, порохом и чугунными ядрами. Полоняне же рыли в указанном им месте, напротив северной башни, яму с пологим уклоном в сторону Чернигова и отвесной обратной стеной.
Сам лагерь, с многочисленным обозом, сотнями шатров для беев и мурз отдельных родов, Девлет-Гирей велел поставить на низком южном берегу Десны, в безопасности от возможной вылазки русских воинов. Правда, большинство нукеров, едва мост открыл путь через реку, устремились к русскому городу, надеясь первыми ворваться за стены, едва только появится такая возможность.
Александр Тирц тоже перебрался на левый берег под охраной Алги-мурзы и его полусотни, и отправился погулять по окрестностям древнего русского города, до которого в далеком двадцатом веке так и не добрался.
Как ни странно, но и сейчас, в году одна тысяча пятьсот шестьдесят седьмом, Чернигов выглядел не растущим поселением, а наоборот – умирающим. Об этом говорили широкие, мощеные щебнем дороги, тянущиеся от одной малой деревеньки к другой. Крестьяне их выложить никак не могли – да и зачем поселку в пять дворов каменная магистраль шириной в двадцать шагов? Это означало, что когда-то здесь стояло куда более крупное поселение, а то и какая-то мануфактура, нуждающаяся в постоянном подвозе сырья и вывозе товара. О том же – о былом могуществе, ныне утраченном, говорили и холмы ровной, прямоугольной формы – явно заросшие травой-муравой фундаменты.
Впрочем, встречались вокруг города и самые обычные развалины. Не меньше десятка церквей, сложенных из каменного кирпича, зияли провалившимися куполами и пустыми стрельчатыми окнами. Имелось несколько и вовсе монументальных останков – с толстыми, наполовину обвалившимися стенами, тянущимися на десятки метров, обширными внутренними дворами и размашистыми фундаментами. Похоже – бывшие монастыри.
– Видать, не только советская власть Церковь Православную недолюбливала, – сделал вывод физик, ступая по ступеням ведущих в никуда каменных лестниц. Он попытался прикинуть, какова причина этакой разрухи и сходу смог назвать сразу несколько. Возможно, он видел еще не заросшие на теле страны раны Батыева нашествия, возможно, так похозяйничали здесь литвины, под управлением которых Чернигов находился лет сто, если не больше. А может, этот цветущий край опустошила эпидемия холеры или чумы. Тоже нередкие гости в южно-русских пределах.
Впрочем, какая разница? Все равно, еще лет пять – и Россия вообще прекратит свое существование.
По мощеной мелким гравием дороге простучали конские копыта, и посланец Девлет-Гирей – нукер из его телохранителей – осадил коня:
– Уважаемый Менгги-нукер, янычары яму отрыли, приказа ждут.
– Хорошо, еду.
Десять лет почти непрерывных долгих верховых переходов приучили физика держаться в седле, и теперь он уже сам предпочитал даже на небольшие расстояния перемещаться на лошадях. Правда, разницу между кобылой и мотоциклом он все равно не ощущал, а потому сразу пустил скакуна во весь опор, и безжалостно гнал его до самой крепости.
Янычары, а точнее, невольники под их присмотром отрыли огневую позицию именно там, где указал Тирц – чуть в стороне от кузнечной, судя по оставшихся в срубах горнах, слободы, на прогалине перед протекающим за густым орешником ручьем. Склон широкой ямы смотрел в сторону угловой башни города под углом примерно тридцать градусов и, по оценке физика, выпущенные отсюда ядра должны были попасть как раз в середину вражеского укрепления. Как стреляют бомбарды, он уже видел и сильно ушибиться не мог.
– Алги-мурза, – тихо распорядился Тирц, – собери всех своих воинов. Пусть они с разных сторон, по одному, сосредоточатся здесь, за сараями. Притаятся, так, чтобы со стен не видно было, и ждут в полной готовности. Понял?
– Сделаю, Менги-нукер.
– Ну так делай. А мы начинаем… – он прикрыл глаза, вспоминая своего «ребенка», ожидающего в степи, на невысоком сухом взгорке, новых приказов. – Иди сюда, мой маленький…

* * *

– Кня-язь!!! – вломился в трапезную стрелец с раскрытыми от ужаса глазами. – Там… Там…
– Что такое, смерд?! – вскочил в гневе Андрей Васильевич, возмущенный хамским поведением воина. – Как ты ведешь себя, стрелец?!
– Чудище, князь… Чудище жуткое из степи идет. Басурмане чудище супротив нас наколдовали!
– Ну смотри, смерд, – покачал головой Можайский. – Коли понапрасну погнал – запорю!
Впрочем, обед все равно уже заканчивался – они доедали уху из выловленного поутру пудового судака, а потому голодным глава города все равно не остался. Разве сыта не попил.
– Идем!
– Спасибо, мама, – перекрестился Глеб и тоже поднялся. – Я с отцом буду.
Оба они, звякая тяжелым железом, сбежали вниз по лестнице и уверенно зашагали следом за торопящимся, придерживая саблю на боку, стрельцом.
На стенах города царила мертвая тишина. Люди с ужасом вглядывались в степь, а оттуда, сминая высокий ковыль огромными шагами, приближался земляной великан. Ростом он казался с самую высокую из башен, на плечах, голове, груди росла свежая трава, глаза поблескивали оловянными зрачками, а руки сжимались в огромные кулаки.
Кто-то из стрельцов в голос начал читать молитву. Князь тоже быстро перекрестился, призывая Господа в помощь от колдовских чар, но одновременно лихорадочно пытался придумать, как отбиваться от ужасного монстра, когда он подойдет к городу и начнет ломать стены.
Тем временем голем подошел к реке, вошел в воду немного выше татарского мосте – вниз потянулся длинный мутный язык размываемой течением глины. Андрей Васильевич понадеялся было, что благословенная вода уничтожит земляное чудище и не попустит его к Чернигову – но великан смог-таки перебраться через глубокое русло и пошел, ломая дома, по кожевенной слободе. Чавканье мокрых ног разносилось на сотни саженей вокруг, а в глубоких следах оставались овальные мутноватые лужи.
– Пушкарей! – мотнул головой князь. – Большой наряд к пищалям зовите! Пусть готовы будут.
Неожиданно, не доходя полутысячи саженей до северной башни, монстр остановился, наклонился к сгрудившимся на поляне телегам, от которых прыснули во все стороны непривычно одетые – в свободные рубахи и широкие шаровары – татары. Принялся шарить там руками.
Далеко не сразу князь понял, что земляное чудище, подобно простому амбалу, просто-напросто снимает и выкладывает в приготовленную яму пушки. Закончив работу, великан выпрямился и размеренным шагом ушел к лесу за развалинами Любечского монастыря.
Оглушительно громыхнули бомбарды – засмотревшись на монстра, защитники города совсем забыли про обычное, но не менее опасное оружие. Десять чугунных ядер врезались в северную башню и примыкающие к ней стены, пробив толстые бревна, словно лист тонкого пергамента, и упали рядом со складами польских купцов.
Тотчас ответили залпом поставленные в башне тюфяки – но разнокалиберный жребий не долетел до татарских пушек, бессильно посеча землю перед ними. Между тем басурманские пушкари принялись торопливо перезаряжать стволы.
– Завалят… – понял князь. – Как есть завалят угловую башню.
Город окружали двенадцать башен, стоящих на расстоянии выстрела друг от друга, в каждой имелось по две двеннадцатигривенных пищали – еще три обороняли подходы к воротам – и по четыре ствола более мелкого калибра. Из мелких пушек до татарской ямы было вовсе не дострелить, а из больших в столь малую цель еще попасть потребно. Яма – это не огромная башня, попробуй, угадай в нее маленьким ядром, да на таком расстоянии!
Андрей Васильевич прищурился на полсотни пеших басурман, сидящих слева от ровного ряда желтых блестящих стволов – прикрытие на случай вылазки. Еще тысячи три всадников маячат возле наплавного моста, но до них почти верста пути.
– Глеб, – повернулся он к сыну, – беги к боярину Анастасову, скажи, пусть детей боярских северских на коней сажает. Я эту сотню самолично поведу. А ты готовь телеги наскоро, стрельцов два десятка подбери, и следом за нами выезжай. Надобно нам эту батарею разорить, пока бед не наделала. И сделать сие быстро, пока помощь к ним не подоспеет. Пушкарей перебить, бомбарды забрать и увезти сюда обязательно! Ступай.
Татары снова пальнули из бомбард, и северная башня содрогнулась от нескольких попаданий. Князь покачал головой, еще немного посмотрел вниз, запоминая путь от ворот к басурманскому укреплению, потом резко развернулся и торопливо побежал по ступеням наружной лестницы.
Боярская конница уже ждала его на Полотняной улице. Всадники весело переговаривались, поблескивая начищенным железом, застегивали спереди на крючки кольчужную бармицу, поглаживали, успокаивая, коней.
Оседланного княжеского жеребца подвел господину ярыга. Он же подал поднявшемуся в седло воину рогатину и круглый щит из легкой тополиной древесины.
– Ну, братья, – громогласно объявил Андрей Васильевич, – не посрамим земли русской, не посрамим звание оружия нашего. За Русь Святую, за честь предков наших, за веру православную! На басурман!
Трое стрельцов скинули тяжелую дубовую поперечину, закрывающую ворота, скрипнули, распахиваясь, обитые железом створки. Из расширяющейся щели в лица воинов ударил яркий свет – словно не на кровавую битву собирались они пойти, а на праздник святой.
– Знамение, – перекрестился князь и дал шпоры жеребцу.
Гулко запел мост под ударами копыт. Промчавшись по нему, Андрей Васильевич потянул левый повод, поворачивая коня, начал разгоняться по травянистой полосе между слободскими заборами и пахнущим тиной рвом. Нырнул в стреженевскую старицу, выметнулся на склон с другой стороны.
Отсюда татарские пушки стали уже видны. Охранявшие их пешцы, на диво, не разбежались при виде отряда кованой конницы, а выстроились в два ряда, выставив перед собой пики.
– Москва-а! – закричал князь, опуская рогатину до уровня басурманкой груди.
– Москва-а-а!!! – подхватили сзади громкие голоса.
В этот момент Андрей Васильевич краем глаза заметил какое-то движение по правую руку от себя, повернул голову и обнаружил налетающий сбоку татарский отряд. Степняки, злобно оскалившись, высоко подхватив копья, мчались молча, и до них оставались считанные шаги. Князь успел только извернуться в седле, пытаясь направить рогатину на неожиданного врага, прикрыться щитом. Копье врезалось в самую середину тополиного диска, пробив и щит, и держащую его руку насквозь, и князь Можайский, от сильного толчка и неудобной позы, вылетел из седла. Больно дернуло за ногу правое стремя, татарское копье выскочило из руки – так же выскочила своя рогатина. От удара спиной о землю из груди на мгновение вышибло дух – Андрей Васильевич увидел, как прямо ему на голову опускается шипастая конская подкова, изо всех сил дернулся в сторону…
…Когда он пришел в себя, то сразу почувствовал густой кислый запах, перемешанный с вонью мокрой шерсти и горелого мяса. Страшно болело левое плечо и непривычно мерзли ноги. Он согнулся, пытаясь подняться – и не смог этого сделать. Оказывается, руки были выкручены за спину и туго связаны, доспех – снят, как и толстые юфтовые сапоги. Голая голова упиралась в чей-то мягкий живот.
– Так где палаты княжеские? – услышал он вопрос, сопровождаемый нечеловеческим криком, закашлялся.
Спустя несколько мгновений над ним склонилось желтое узкоглазое лицо, осклабилось:
– Живой…
Князя подхватили, выволокли из кучи человеческих тел и кинули на потертый ковер:
– Во, еще один оклемался.
Они находились в татарском шатре. Войлочный потолок с округлым отверстием наверху, горящий прямо перед глазами очаг, в котором грелись, ожидая своего часа, железные прутья. Рядом валялся, воя от боли, мужчина с подпаленной бородой и обгорелыми глазами. Руки связаны за спиной. Похоже, сын боярский, попавший в полон вместе с ним.
За полыхающим в выложенном камнями круге костром сидело трое татар. Один толстый, с большими мешками под глазами и издалека слышимой одышкой, другой светлокожый, усатый, среднего возраста крымчанин с черными густыми кудрями и острым носом, третий – бритый на немецкий манер, широкоплечий и на диво большого роста.
– Развяжите меня, – потребовал полонянин. – Я князь Можайский Андрей Васильевич. Негоже меня, как смерда простого, на веревке держать.
– То я решу, волю тебе давать, али на поводке, как ишака лягучего водить, – скривился черноволосый. – А твое место на коленях предо мной, царевичем рода чингизидова, стоять.
– Ну вот вам и князь, – поднялся во весь рост бритый татарин. – Коли еще хотите получить, посылайте для этого сотен десять нукеров, дабы дом княжеский окружили, и обитателей его отдельно повязали. Иначе татары их в общей куче потеряют.
Тирц вышел из шатра, поманил пальцем Гумера. Десятник Алги-мурзы, подвел русскому оседланную кобылу, затем тоже вскочил в седло и вместе со своей полусотней помчался следом за Менги-нукером.
Получившая уже более сорока попаданий северная башня все еще стояла, но уже заметно покосилась. Многие бревна, перебитые ядрами, либо провалились внутрь, либо торчали наружу, открывая темные щели. На пушечный огонь она уже не огрызалась – и только стрельцы со стен время от времени палили порох в надежде, что каким-то чудом пищальные пули смогут достать до проклятых басурман.
– Пора, – кивнул Тирц. – Еще залп, и можно атаковать. Гумер, рассылай своих людей по мурзам и беям, пусть собираются сюда. Пора заходить к русским в гости.
Физик закрыл глаза, пригладил ладонями лицо, словно совершал намаз и тихо-тихо позвал:
– Иди сюда.
Голем, по приказу создателя ожидавший на развалинах монастыря, пока с него стечет вся вода, дрогнул и двинулся к городским стенам. Из Чернигова послышались испуганные выкрики, молитвы, но они лишь позабавили Менги-нукера, спокойно ожидающего свое детище.
Грохнул залп из бомбард – башня опять содрогнулась, натужно заскрипела, но выстояла. Ненадолго.
– Разрушь ее, – указал вперед Тирц, и глиняный воин перешагнул залитый водой ров. Он схватился за верх башни, затряс ее со всех сил, роняя вниз людей, пушки и отдельные бревна, оторвал дощатый помост и кинул его в воду.
Со стен началась беспорядочная стрельба – но отдельные мелкие пули и дробины бесполезно застревали в вязкой глине, не причиняя монстру никакого вреда. Он наклонил башню к себе, заставив покоситься оставшиеся без опоры стены, всей массой навалился сверху, опрокидывая ее в ров, принялся топтать, окончательно переламывая вместе с оставшимися внутри стрельцами в бесформенное месиво, несколькими сильными ударами кулаков обрушил близкие участки стен и решительно двинулся по улице вглубь города.
Татары, что поначалу, боясь попасть под летящее вниз бревно или пушку, держались подальше, радостно взвыли и рванули вперед, за ним, перехлестывая за полузаваленный ров и через широкий пролом врываясь в город.
Послышался хлопок выстрела – Тирц взвыл от страшной боли в ногах, упал на землю, катаясь по ней в судорогах под звуки беспорядочной стрельбы. Это стрельцы под командой боярина Анастасова, успев понять, где собираются прорвать стену басурмане, начали строить поперек улицы баррикаду и приволокли сюда три пищали с приречных башен. Но закончить свое укрепление не успели.
Картечный залп из трех стволов, каждый из которых выплевывал ведро жребия, снес и земляное чудище, и первые ряды басурман. Затем стрельцы начали плальбу из ручных пищалей – и заставили идущие по улице татарские сотни попятиться назад.
Но степняков было слишком много, тысячи и тысячи против трех сотен русских. Они обошли баррикаду по соседним улицам, окружили защитников, и стрельцам осталось только продать свою жизнь как можно дороже. Где-то еще дальше молча рубились против незваных гостей боярские дети, но и их было слишком мало…

* * *

«Гость дорогой», как время от времени называл полоненного князя веселящийся Девлет-Гирей, по-прежнему валялся в шатре бея со связанными руками, босой и с кровоточащим плечом. Сами татары, в ожидании окончания штурма, съели на двоих целого ягненка, и теперь попивали кофе, горький аромат которого перекрывал даже вонь подмокших войлочных подстилок и вареного мяса.
– Они про нас забыли, – не выдержав, предположил толстяк. – Чернигов – богатый город…
– Я специально Аяза послал, – ответил бей, впрочем, без особой уверенности в голосе. – Он преданный нукер и получил от меня немало наград.
– У меня даже телохранители сбежали, – пожаловался толстяк. – Вроде бы, они понадобились русскому, но я думаю, что соврали.
– Их можно простить, – улыбнулся Гирей. – Ради таких дней и живут истинные ногайцы.
Наконец полог шатра откинулся, внутрь вошло несколько воинов, волочащих за собой двух женщин с накинутыми на шею петлями.
– Это они, Гирей-бей, – сообщил сотник. – В доме княжеском прятались. И слуги признали.
– Ага, – оживившись, поднялись на ноги и Девлет, и Кароки-мурза. – бабы княжеские.
– Софья, – узнав дочку, заерзал на коврах Андрей Васильевич, – откуда вы…
– Иди к бею, – дернув за веревку, выдвинул вперед четырнадцатилетнюю девчонку воин.
– Ага, – скользнув по ней взглядом, прошел мимо Девлет-Гирей. – Стало быть, это княжна, а это княгиня. Ну что, попробуем княжьего тела?
Он ухмыльнулся и вытянул из висящих на поясе ножен короткий нож.
– Нет!!! – выпучив от ужаса глаза, забилась на веревке женщина, но удерживающий ее воин, рванув к себе аркан и перехватив полонянку за волосы вынудил ее замереть.
Князь, отвернувшись, закрыл глаза.
Гирей, запустив лезвие под воротник, провел им сверху вниз, с шелестом разрезая несколько слоев ткани, и захохотал, указывая пальцем на обнаженную жертву:
– Вы посмотрите, Карока-мурза, какая уродина! И что это тут у тебя за тряпочки? – татарин подергал за соски обвисшие после многих родов груди, потом постучал по ним снизу вверх пальцем, подкидывая вверх лоскуты кожи. – Она повесила себе пустые бурдюки!
Собравшиеся в шатре воины засмеялись.
– Вот и хватай после этого княжеских женщин, – с притворным разочарованием развел руками бей. – Даже развлечься получается не с кем. Вы не желаете, Кароки-мурза?
– Я что нормальной девки себе найти не могу? – чуть не обиженно сморщил губы османский наместник. – Выбрось ее. Скорми собаками. Куда она годна?
– Ну, – острием ножа приподнял подбородок княгини татарин, – кизяк собирать еще может. Продадим по дороге в Крым какому-нибудь нищему кочевнику. Может, коли задешево, так и купит. Тут же собакам все равно жрать нечего!
Воины опять расхохотались.
– Ну, а эта девка как?
Девлет подошел сзади к Софье и располосовал сарафан уже на ней. Одежда поползла вниз, и стоящие рядом нукеры торопливо сорвали ее, чтобы не застряла в рукавах.
– Папа! – дернулась полонянка, пытаясь прикрыть руками наготу.
– Софья! – Андрей Васильевич перекатился на живот, попытался встать. – Отпустите ее!
Девлет-Гирей протянул руку, потискал упругие груди только-только созревшей девушки, запустил пальцы ей между ног.
– Нет, не надо! Папа! Папочка-а… – княжна заплакала, а руки татарина продолжали тем временем по-хозяйски ощупывать ее тело.
– Оставьте ее! – Андрей Васильевич снова попытался встать, и снова безуспешно.
– А вот эта мне уже нравится, – Гирей-бей скинул халат и принялся распутывать завязку штанов. – Ай, нравится! Ну-ка, опустите ее. Я возьму ее сзади.
– А-а! – во весь голос взвыла Софья, которую с помощью веревки вынудили наклониться вперед, после чего несколькими ударами раздвинули ноги. Ощутив прикосновение мужской плоти, она дернулась с неожиданной в хрупком теле силой: – Папа-а! Папочка-а-а!!!
– Оставь ее, Девлет! – громко рявкнул Кароки-мурза.
Бей изумленно поднял на него глаза, и османский наместник повторил:
– Оставь ее, не трогай. Пошлем в подарок султану. Молоденькая невинная княжна: это будет как раз то, что нужно.
Гирей утробно зло зарычал, но соображения политики превысили даже похоть и он отступил. Не зная, на ком сорвать злость, неожиданно ударил княгиню со всей силы кулаком в живот, отчего та, захлопав ртом, сложилась пополам и упала на ковры.
– Не отдавайте… – Андрею Васильевичу наконец-то удалось подняться на ноги. – Не отправляйте ее… Я ее выкуплю…
– Ты себя-то выкупи, неверный, – скривился Кароки-мурза и подошел к пленнику поближе. – Ты должен гордиться, язычник. Через свою дочь ты сможешь породниться с великим султаном Селимом.
– Нужно мне это поганое родство… – князь скривился и неожиданно плюнул мурзе в лицо.
– Не-ет! – упреждающе крикнул султанский наместник мгновенно обнажившим сабли нукерам. – Нет, не убивайте его.
Кароки-мурза вернулся в своему кофе, и продолжил, обращаясь к русскому пленнику:
– Нет, я не отдам тебя ни за какой выкуп. Ты поедешь в Стамбул к султану, как доказательство нашей победы. Ты будешь сидеть в темном зиндане до конца своих дней, и слушать крики своей дочери, которую станет брюхатить над твоей головой великий султан Селим второй, да продлит Аллах его годы. Или ее станут брюхатить его янычары, если твоя дочка ему не понравится или надоест. А она станет облизывать их мужскую доблесть, и молить, чтобы ей дали этого лакомства как можно больше, чтобы не остаться на ночь голодной…

* * *

Если самой ценной добычей в степных хуторах и лесных деревнях всегда оставались сами их обитатели, то здесь, в Чернигове, впервые за многие годы татары обнаружили, что захваченное добро может оказаться дороже его владельцев. В многочисленных складах и лавках города они обнаружили бесчисленное количество соболиных шкур, серебряные и золотые украшения, чаши, оклады; медную и оловянную чеканку; шелковые ткани, ковры, парчу; мечи, ножи и сабли, десятки пудов соли и бесчисленное количество шкур, воска, поташа, смолы и прочего малоценного, но все-таки имеющего реальную ценность добра. Добычу грузили на телеги и повозки целых пять дней, но даже после этого город не был опустошен до дна.
– Ну что, – предложил Тирц, явившись в очередной раз на обед по приглашению Девлет-Гирея. – Надоело уже тут торчать. Думаю, пора поворачивать вверх по Десне. Обойдем Засечную черту за Козельском, и двинем прямо на Москву.
– Не-ет, – испуганно закрутил головой Девлет-Гирей. – Какая Москва? Куда мы пойдем с таким огромным обозом? Добыча не считана!
– А зачем тащить его с собой? Отправим в Крым с небольшой охраной, и вперед. Русские, после нашего наскока вдоль Оскола, наверняка там рать собрали и нас на Оке ждут. Так что с запада Москва беззащитна.
– С малой охраной обоз не дойдет. Вниз по Днепру десятки разбойничьих поселений, тысячи казаков. Разграбят все!
– Ну и хрен тогда с ним, с обозом, – повернулся Тирц к Кароки-мурзе. – Нам ведь победа нужна, а не добыча? Подойдем к Москве, вырежем самое сердце России, и вся страна нашей станет! Ну?!
– Победы мало добиться, – весомо ответил османский наместник. – Нужно, чтобы о ней услышал султан. Иначе какой смысл воевать? Нужно вернуться, направить ему подарки, дождаться милостивого ответа. Только тогда с честью и достоинством мы сможем продолжить начатую войну.
– Вы что, с ума посходили?! – вскочил на ноги физик. – Да отсюда до Москвы вдвое ближе, чем до Крыма! Один рывок – и она наша!
– Вот-вот пойдет снег, Менги-нукер, – вдумчиво ответил Гирей-бей. – Мы выходили в набег в середине лета. Войско не готово к зимнему походу, Менги-нукер. Нужно возвращаться назад. А Москва от тебя не уйдет, я обещаю. После столь удачного набега, как этот, в следующий раз к нам примкнет втрое больше нукеров, и мы возьмем ее без труда. Скажу больше. Когда ты сделаешь меня московским царем, я подарю тебе этот город целиком. Клянусь Аллахом!
– Ну ладно, – против столь откровенной лести Тирц не устоял. – Черт с вами. Давайте поворачивать в Крым.

Глава 8
Единоверец

Гость постучался в двери прохладным зимним вечером. Новый привратник, задешево купленный взамен зарезанного казаками поляка Януша – угрюмый черкес Али с широким шрамом через левый глаз и кривой ногой, плохо сросшейся после раны, долго с недоумением смотрел на неверного в коричневой сутане, однако после повторной просьбы провести его к Кароки-мурзе кивнул, и закрыл толстую дверь из прочного вяза перед носом христианского монаха. Затем похромал наверх, к хозяину.
– К вам пришли, господин, – неуклюже поклонился он на пороге комнаты.
– Кто?
– Енто… – Али скривился и дернул головой на бок.
– Что урод какой-то?
– Угу, господин.
– А почему не прогнал?
– Енто… – черкес повторил свой жест, и хозяин дома понял, что привратник не уверен в правильности такого поступка.
Видать, посетитель показался ему странным. Наверняка не попрошайка, и не опасен – иначе привратник не стал бы сомневаться. Кто-то подозрительный и странный…
– Ладно, – разрешил Кароки-мурза. – Зови.
В Крым пришла зима. Деревья стояли с голыми ветвями, с моря дул резкий ветер, солнце словно утратило свою ласковость и только светило людям, не даруя им ни капли тепла.
Вместе с зимой пришла скука. Все роды разошлись по зимним кочевьям и затаились там до весны. Никаких вестей не приходило ни с севера, ни с юга, ни с востока. И с запада, слава Аллаху, тоже.
Поначалу Кароки-мурза очень боялся, что с таким вот стуком в дверь войдет снисходительный султанский чиновник и протянет ему запечатанный свиток, завязанный сверху прочным шелковым шнурком. Он даже таился несколько недель в кочевье Алги-мурзы, прежде чем решился вернуться домой.
Но никаких гонцов из Стамбула не приплывало – и наместник успокоился. Он не очень жаждал благодарности и наград. Для начала хватало и того, что на его голову не обрушилась тяжелая кара. Мурза успокоился – и стал скучать. Может быть, его развлечет разговор с неизвестным гостем?
– Впусти, – разрешил хозяин, передвинулся немного в сторону и убрал подушки с края ковра. Там, невидимый постороннему глазу, лежал тугой султанский лук с натянутой тетивой, наперсток и несколько стрел.
Черкес ушел, но вскоре вернулся и с поклоном пропустил в любимую комнату мурзы католического монаха с глубоко надвинутым на голову капюшоном.
Кароки-мурза скривился – только религиозных диспутов ему не хватало! Мурза всегда ограничивался просто тем, что верил – и никогда не искал никаких доказательств и аргументов в пользу своей веры.
– Али! – поднял он руку.
– Вы прислали очень убедительные подарки своему господину, уважаемый Кароки-мурза, – произнес гость вкрадчивым шепотком, и сдвинул капюшон назад таким образом, что на свет появилась еле ощутимая улыбка, застывшая на тонких, бесцветных губах.
Хозяин дома остановился, заколебавшись и вдумываясь в слова, не несущие для постороннего человека никакого смысла. Потом махнул рукой:
– Ступай, Али…
Гость улыбнулся еще сильнее, и откинул капюшон на плечи. Стали видны впалые щеки, длинный острый нос и выбритая на голове тонзура.
– Что привело тебя в мой дом, неверный? – поинтересовался Кароки-мурза, пока еще опасаясь приглашать христианского монаха сесть.
– Неверный? – удивился гость. – Но разве великий пророк Мухаммед не называл нас «ахл ал-китаб» – держателями писания, и не завещал, что правоверный мусульманин может и должен принимать нас под свое покровительство? Ведь и мы, и вы исповедуем веру Авраамову, который является предком господа нашего Иисуса Христа, и в честь знаменательного жертвоприношения которого вы справляете свой прекрасный праздник «ид ал-адха» или курбан-байрам, принося в жертву домашний скот в память о великом деянии Авраама, которое подробно изложено в нашем священном Писании.
Гость улыбнулся, а Кароки-мурза снова задумался, в этот раз на куда большее время.
– Мне кажется, ты пытаешься меня обмануть… – наконец задумчиво произнес наместник.
– Ну что вы, уважаемый Кароки мурза, – покачал головой монах. – Просто я хочу стать вашим другом. И для начала спросить: неужели вас так сильно смущает то, что мы поклоняемся, как Богу, вашему пророку Иса, предшественнику Мухаммеда? Ведь мы так же, как и вы признаем, что Бог един, и нет иного Бога кроме того, которого завещал нам Авраам, отец Исаака.
– Ты хочешь обратить меня в свою веру, монах?
– Нет, я всего лишь хочу, чтобы султан Селим почаще получал от своих подданных достойные подарки.
Кароки-мурза прищурился на странного гостя, поднялся, добрел до балкона и выкрикнул во двор:
– Фейха, свари нам кофе. – А потом, повернувшись к монаху, добавил: – Думаю, Милостивый не обидится, даже если я окажу гостеприимство неверному. Садись, монах. Как тебя зовут?
– Меня можно называть Франциском, уважаемый Кароки-мурза.
– Франциск, – повторил хозяин, словно пробуя странное имя на вкус. – Видимо, империя погибает, коли заботу о ней начинают проявлять неверные.
– Империя никогда не умрет, коли заботу о ней начнут проявлять все, кто оказался на ее великих просторах. Стоит только нам понять, что мы друзья, а не враги, как станет легче всем разумным людям.
– Мне довелось общаться со многими итальянцами, дорогой Франциск, – мило улыбнулся Кароки-мурза, – и я отличу их акцент от любого другого. Сколько сейчас отделяет ваш  родной город от границ Оттоманской империи? И как скоро эти границы сдвинутся за  ваш родной город?
– Похоже, вам очень хочется услышать грубую правду, уважаемый Кароки-мурза, – стряхнул с лица доброжелательность гость. – Хорошо, я отвечу правду: вашим сипахам до моей милой Венеции ныне два дня пути. И я прекрасно знаю, что никакая сила не сможет противостоять этому напору. Кроме одной: золота.
– Так я и знал, – тяжело вздохнул хозяин, откинул голову на подушку и закрыл глаза. – Так и должно было случиться. Султан Сулейман Великолепный умер, и на трон вступил султан Селим-пьяница. За него империей правят полсотни родовитых мурз, друзей и чиновников, каждому из которых собственный карман куда дороже, нежели интересы Великолепной Порты. Мало их Сулейман перевешал, новых в сотню раз больше народилось.
– Все не так плохо, уважаемый Кароки-мурза, – вздохнул гость. – Скажу больше: вскоре все станет намного лучше. Потому, что если нам удастся перестать быть врагами, тогда мы станем искренними друзьями. А друзья обычно стараются помогают друг другу. Вот скажите, уважаемый Кароки-мурза, разве империи, которой вы честно служили всю свою жизнь, станет хуже от того, что она раздвинет свои границы на несколько тысяч миль на север и восток?
– Ты хочешь сказать, Франциск, – недоверчиво приподнял голову мурза, – что с помощью своего итальянского золота ты добиваешься того, чтобы мы развернули наступление на север и восток? Зачем?
– Сахыб-Гирей ленив, – монах уронил из рукава на кисть руки аметистовые четки и начал их неторопливо перебирать. – Сахыб-Гирей ленив. Если бы вместо него появился другой, куда более энергичный хан, он мог бы начать активное наступление на языческие, именно языческие  пределы, а не на своих единоверцев… – монах покосился на хозяина дома и, не встретив никакого протеста против последнего постулата, продолжил. – Если бы крымский хан развернул наступление против язычников, то империя, несомненно, поддержала бы его устремления.
– И если сипахи пойдут против язычников здесь, – продолжил за него Кароки-мурза, – то им придется покинуть близкие к Венеции границы.
– Какая странная связь, не правда ли? – приподнял брови монах. – И какой странный парадокс: итальянское золото вроде бы защищает Венецию, но пользу приносит Великолепной Порте.
На этот раз османский наместник промолчал. Он понимал, что не может быть империи никакой пользы, если заезжий итальяшка способен так запросто смещать и назначать беев и ханов благодаря своему толстому кошельку. Но… Но в настоящий момент получалось так, что интересы Кароки-мурзы, и этого остроносого жулика совпадают – и итальянское золото собирается послужить ему , а не просто какому-то чиновнику.
Многолетняя, затяжная военная кампания в Московии, покорение этих языческих земель выгодны Венеции, интересны империи и крайне важны для него. Потому, что иного пути к высоким постам, власти и известности у него нет.
– Во всем этом великую Османскую империю может обеспокоить только одно, – громко щелкнул камнями четок гость. – Что, если молодым ханом движет лишь честолюбие? Может быть, приняв на себя тяжесть власти, он сочтет, что достиг желаемого и успокоится, занявшись иными насущными делами, коих у любого правителя случается в избытке?
– Молодой хан отнюдь не молод, – успокаивающе ответил хозяин. – Он долго казался тихим и незаметным, одним из многих мальчиков ханского гарема. Но десять лет назад у него в кочевье завелся демон. Самый настоящий демон войны. И этот демон будет рваться на север, даже если молодого хана запереть в клетку и спрятать в подвал. Вот только…
– Что? – приподнял брови гость.
– Наместник небольшого городка далеко не всегда способен повлиять на дела целого ханства…
– Это можно понять, – согласился гость. – Но если султанский наместник в крымском ханстве, полновластный паша дал бы обещание, что после его назначения доблестные османские воины двинутся на север и не остановятся, пока не намочат свои войлочные туфли в холодных морях, на него можно было бы положиться?
– Османские войска двигались бы на север каждый год, верста за верстой до тех пор, пока паша оставался бы жив, – твердо заявил наместник Балык-Кая.
– Да, – поджал губы монах, – ваша уверенность вселяет в меня надежду, уважаемый Кароки-мурза. Но паше следовало бы, наверное, знать, что во владениях великого султана есть очень маленькая страна Трансильвания. И правит в ней коренастый, кривоногий, низкорослый воевода по имени Стефан Баторий. Этот человечек поедает султанское золото лопатами, но в обмен обещает добиться для империи того, что многие лежащие на севере и востоке отсюда земли попадут в лоно империи сами собой, без всяких стараний со стороны крымского ханства. И если наш доблестный паша станет медлить, то может оказаться так, что его услуги не понадобятся вовсе.
– Вы хотите напугать поверившего вам пашу?
– Нет, – мотнул головой монах. – Я хочу его предупредить, что на пути на север могут встретиться самые неожиданные… друзья. И он может оказаться лишним, а сипахи – под стенами Венеции. Вы меня понимаете, уважаемый Кароки-мурза? Как раз я предпочел бы воинскую славу отважного паши всем успехам некоего трансильванского воеводы.
– Угу, – усвоил предупреждение Кароки-мурза. – И когда Баторий предполагает начать свой поход?
– Насколько мне известно, он просил у своего благодетеля пять лет для собирания сил.
Хозяин дома, забыв про одышку, весело рассмеялся:
– Какой лентяй! Молодой хан, о котором мы сегодня говорили, сможет начать наступление ближайшим летом после своего назначения. И не остановится, пока не сядет на царский трон в главном дворце Москвы.
– Что же, я очень рад вашей уверенности, уважаемый Кароки-мурза, – поднялся гость и протянул османскому наместнику свои четки. – Примите этот скромный подарок, дорогой единоверец . Поверьте, подобные четки встречаются очень редко. И если вы увидите их у кого-то еще, то… То может быть, это буду я. И большое вам спасибо за кофе.
– Кофе! – спохватился хозяин. – Сейчас…
– Ни к чему, уважаемый Кароки-мурза, – остановил его гость. – Беседа с вами доставила мне куда большее удовольствие, нежели любое возможное угощение. И… И не нужно вам будущим летом покидать этот прекрасный полуостров. Честное слово.

Глава 9
Фирман

Боевая галера османской империи: черная, низкобортная, узкая и длинная – двадцать весел с каждой стороны, шесть хищно смотрящих вперед крупнокалиберных бомбард на носу, над окованным железом тараном – прошла через узкое, с поворотом, горнило бухты, осторожно обогнула две торчащие из воды обугленные мачты и нацелились тараном на скальный отвесный берег порта. Деревянные лопасти, последний раз ударив по воде, поднялись в воздух, замерли, роняя на спокойную гладь жемчужные капли, после чего весла с грохотом втянулись в отверстия на бортах.
Галера тем не менее продолжала двигаться вперед, постепенно теряя скорость. Рулевой с силой навалился на кормовое весло, не столько поворачивая, сколько гребя им, ускоряя поворот – и вот уже судно повернулось боком к причалу, каковым после пожара стала служить сама скала, отвесно обрывающаяся глубоко в воду, и очень медленно накатывается на нее. Полуобнаженные моряки торопливо выбросили за борт несколько деревянных чурбаков на длинных веревках, не давая корпусу ободраться о камень, выпрыгнули на берег, торопливо разматывая веревки.
С грохотом упали на берег сходни, двое одетых в рубахи и шаровары слуг вывели по толстым доскам тонконого вороного жеребца, тут же принялись его седлать. Следом сошло еще несколько коней – но этих вели уже вооруженные ятаганами воины.
Последними на сходнях появились пятеро сипахов в обычных арабских доспехах: островерхие шлемы, кольчужные рубахи с вплетенными в гибкую броню большими округлыми дисками на груди и продольными пластинами на животе; обшитые железной чешуей, похожей на большие медные монеты, подолы и короткие рукава. На поясах висели кривые сабли и длинные кинжалы – копья и небольшие легкие щиты ожидали османских рыцарей у седел.
Поднявшись на коней, кавалькада сорвалась с места и помчалась через город, нещадно сбивая с ног зазевавшихся людей, да еще и огревая их плетьми, дабы в следующий раз были внимательны и почтительны.
Охраняющие ворота янычары не только не попытались задержать всадников или хотя бы узнать, кто они такие – воины дружно навалились на груженую изюмом и вяленой рыбой повозку, оказавшуюся на дороге, сворачивая ее в сторону, после чего вытянулись в струнку, выпятив грудь. И только когда сипахи умчались вверх по дороге, один из янычар почтительно пробормотал, глядя им вслед:
– Султанский гонец прибыл…
Тридцать верст – смешное расстояние для застоявшегося коня арабской породы, и гонец преодолел его широкой рысью всего за пару часов, вскоре после полудня спешившись у окаймленного двумя высокими, островерхими минаретами желто-коричневого ханского дворца.
Стоящая у дверей стража, нутром учуяв важного гостя, посторонилась, пропуская сипахов внутрь.
– Где хан? – одними губами спросил начальника караула один из гостей.
Десятник, кивнув, первым побежал вперед.
По счастью, Сахыб-Гирей в этот час не нежился в гареме, не спал, и попивал кофе. Он как раз собрал свой диван – калги-султана, калмакана, гурэддина, верховного муфтия, кырым-бека рода Шириновых, самолично Барын-бека и Аргин-бека и двоих богатых греческих откупщиков.
Охраняющая покои стража крымского хана так же догадалась не вставать на дороге османских рыцарей, и сипахи без стука ворвались в усыпанную подушками комнату.
Над диваном повисла мертвая тишина. Первый из вошедших сипахов расстегнул поясную сумку, извлек из нее деревянную трубку, закрытую крышкой и запечатанную воском со свисающей печатью, почтительно поцеловал и двумя руками протянул Сахыб-Гирей.
– Великий султан Селим, сотрясатель вселенной, мудрейший и величайший посылает тебе свой фирман, уважаемый хан.
Сахыб-Гирей, в чьих жилах смешалась кровь генуэзских поселенцев, русских невольников и татарских завоевателей, давших новому народу свое имя – черноволосый, кареглазый и светлокожий, поднялся навстречу, с поклоном принял письмо и тоже почтительно поцеловал футляр. Годы иссушили хана, успевшего дважды побывать на троне Казанского ханства и почти треть века – на крымском престоле. Он стал худощавым, щеки ввалились, лицо покрылось мелкими морщинами, веки казались пергаментными и полупрозрачными. Но суставы его по-прежнему оставались подвижными, а разум еще не покинул старое тело.
– Сим он повелевает тебе, хан Сахыб, – продолжил воин, – не медля собрать свои кочевья, своих воинов и вассалов, направиться в земли черкесские, карачаевские и касогские, дабы к осени добыть для него десять тысяч молодых невольников на весла для строящихся ныне в Гелиболе галер.
– Слушаю и повинуюсь, – опять поцеловал султанский фирман Сахыб-Гирей и повысил голос: – Повелеваю немедленно разослать призыв во все подвластные мне улусы, дабы все воины, услышавшие его приготовили с собой припасы на три месяца похода, трех запасных коней, оружие и собрались… – хан покосился на калги-султана.
– Ор-Копа, – подсказал военачальник.
– В степи у крепости Ор-Копа! – закончил хан.
И еще прежде, чем султанский посланник покинул стены дворца, из него во все стороны один за другим помчались нукеры из тысячи ханских телохранителей, каждый с двумя заводными конями и единственным требованием: к оружию!
Правда, имелся в этом приказе один небольшой момент, малопонятный простым татарам, но вызвавший широкую улыбку Кароки-мурзы: Сахыб-Гирей отводил на подготовку к набегу не обычные три или четыре недели, а целых семь – полтора месяца. Это означало одно: крымский хан рассчитывал дождаться, пока Девлет-бей вернется из своего обычного весеннего набега на русские окраины и либо включить ушедшие с ним сорок тысяч нукеров в свои ряды, либо вовсе поручить руководство войной получившему за последние годы немалую известность племяннику.
По всему Крымскому ханству стар и млад, не пошедший добровольно с Гиреем-младшим, ныне доставали запылившиеся от безделья кожаные мешки, сушили на огне пшено, затем толкли его или обжаривали с солью, а некоторые – мололи на небольших ручных мельничках. В те же мешки укладывались обычный или кобылий сыр, мясо, баранье, козье или лошадиное, копченое, или вяленое, или сушеное, изрезанное на мелкие кусочки и лишенное костей.
Но много ли времени нужно степняку, извечному кочевнику, чтобы сняться с места? Считанные часы. Посему большинство татар, получив приказ, не стали никуда торопиться, а лишь проверили – насколько легко выходит из ножен древняя сабля, достаточно ли стрел в колчане, не рассохлось ли ратовище у копья, да не потрескалась ли дуга тугого лука. А потом снова вернулись к своим тучным стадам.
Заторопился только сотник Алги-мурзы Шаукат – взяв с собой половину воинов, охранявших дворец султанского наместника, он умчался на север с письмом Кароки-мурзы, предназначенном для Девлет-Гирей. Мурза советовал своему татарскому союзнику, что уже должен возвращаться из набега и как раз подходить к Изюмскому броду, до конца июня в ханство не входить – пусть обленившийся Сахыб исполняет султанский приказ сам.
Впрочем, наверное, мчались на север и другие гонцы – потому, что спустя две недели после получения в Бахчи-сарае начальственного фирмана, сообщение о поднимаемом для похода на Северный Кавказ ополчении достигло московского Кремля.

* * *

– Боярыня, – подбежав, торопливо поклонился Ефрем. – Гости к нам нагрянули.
– Кто?
– То не ведаю, – выпрямившись, холоп поправил на боку саблю. – Сказывают, бояре московские.
– Сейчас иду, – кивнула Юля. – Ступай.
Мальчишка, опять поправив саблю, убежал обратно на стену.
Всем шести холопам, выжившим после схватки с лезущими на стену татарами, Варлам подарил по сабле – настоящей, московской, которой человека вместе с доспехом пополам развалить можно, и железо им в Ельце купил – куяки сшить. Саблями мальчишки гордились, расставаться с ними отказывались и днем и ночью – но привыкнуть к висящей сбоку тяжести никак не могли.
Господи, восемнадцать лет – дети ведь еще!
Юля попыталась вспомнить себя в восемнадцать лет. Помнится, на союзных соревнованиях она уже побеждала, мастера спорта получила. И считала себя совсем взрослой. Собиралась в ближайшие годы чемпионкой мира по стрельбе из лука стать, а потом не спеша выбрать из тысяч преданных поклонников самого достойного. Да она в восемнадцать лет уже приобрела известность.
А чем могли похвастаться эти пацаны? Разве что тем, что в свои восемнадцать лет они уже не раз смотрели смерти в лицо, сходились с татарами в рукопашных схватках, ходили в конные атаки. Четырнадцать ребят на стене против тысяч бандитов встали – ни один ни отступил. Вот он, корень характера русского: в готовности костьми за Родину лечь, умереть, но ни на шаг не отступить – а не в пьянстве или желании поспать лишний раз после обеда. Юля вспомнила Тирца и покачала головой – стоит ли обращать внимание на слова безумного идиота? Каждый видит то, чего желает. А свинья, как известно, грязь всегда найдет…
Да, свинья! Она повернулась к смерду:
– Как хряка разделаете, голову и масталыги на кухню Мелитинии отнесите. Мясо мелко порубите и здесь, в котле сварите, по крынкам глиняным разложите и жиром сверху залейте.
– Сделаем, барыня, – поклонился мужик.
– И смотрите мне, пока крынки не остынут, на ледник не ставить! А то растопите раньше времени, а еще половина лета впереди.
– Помилосердствуй, барыня! Как можно…
– Коли крынок в сарае не хватит, у Мелитинии в подполе еще есть. Тряпицей просаленой обернуть сверху не забудьте. И поаккуратнее, смотрите. Прогоркнет, самим зимой такое есть придется.
– Слушаю, барыня…
Убедившись, что смерды поняли ее правильно, Юля развернулась и пошла на стену, гадая, кого бы могло занести к ним в усадьбу среди лета. Муж сейчас дома отсутствовал, а потому ворота на всякий случай запирали даже днем, открывая только для подъезжающих из своих деревень повозок или возвращающегося с пастбища скота.
Юля прошла между двух гордых боярским оружием холопов, взглянула вниз. Там, удерживая за поводья пегого скакуна, в обшитой жемчугом и изумрудами тюбетейкой, уже знакомой байдане и с шестопером на поясе терпеливо ожидал Даниил Федорович Адашев, в сопровождении четырех слуг и десятка коней под навьюченными на них большущими тюками.
– Открывайте, – отпрянула от ворот Юля. – Только не спеша.
Она торопливо сбежала вниз, заскочила в дом, на кухню, налила в корец горячего сбитеня, потом неспешно, с положенной боярыне солидностью вышла на улицу.
Дьяк как раз ступал во двор, и Юля с легким поклоном протянула ему ковш:
– Вот, испей с дороги, гость дорогой.
Отпустив поводья, витязь принял угощение, осушил посудину до дна, стряхнул последние капли на землю и с поклоном вернул:
– Благодарствую, боярыня Юлия. Рад видеть тебя в добром здравии.
– Антип, Тадеуш, Войцех, – махнула рукой подворникам барыня. – Лошадей примите.
– Супруг как твой, боярыня? – вежливо поинтересовался гость. – В здравии ли он?
– Спасибо, здоров, Даниил Федорович, – кивнула Юля. – В Ольховку уехал. Там два смерда луг заливной не поделили. Соседи сказывают, чуть до смертоубийства не дошло.
– Да, это бывает, – кивнул дьяк. – А я ему гостинец обещанный привез. Петерсемены два бочонка. А еще вина бургунского и мальвазии. И тебе, боярыня, не обессудь, тоже подарок привез.
Дьяк развязал уже снятую с коня суму, вынул лежащую сверху душегрейку, встряхнул и накинул Юле на плечи.
– Вот, боярыня. От души подарок, прими, не обижай…
Телогрейка была сшита из толстой коричневой байки, по плечам и спереди оторочена горностаем, а поверху, треугольником вперед, на грудь и назад, ниже лопаток нашит пышный мех чернобурки. Свободное место на груди, между плечами и чернобуркой, украшали алые яхонты: толи рубины, толи шпинель.
– Спасибо, Даниил Федорович, – покачала головой Юля, – ну, удружил. Уж не знаю теперь, чем и отдариваться.
– Братину вина из троих рук принять, большей награды и не надо, – попытался отшутиться гость. – Да одежку сию на тебе увидеть.
Умом Юля понимала, что больших трат боярин на подарок не понес. Она уже привыкла к странному соотношению ценностей этого мира, в котором горностай ценился ниже грубо сработанного стеклянного стакана, мед – ниже желтоватого жесткого сахара; в котором смерд мог иметь пять лошадей и только одну пару штанов, а помещик – разъезжать на туркестанском жеребце с отделанной серебром упряжью и пухнуть с голоду, в котором рубленые дома ставились и сносились с легкостью матерчатых палаток, а обычные засапожные ножи с почтением передавались от отца к сыну, а при износе лезвия – относились к кузнецу, чтобы тот наковал новую режущую кромку.
– Проголодался с дороги, Даниил Федорович? – поинтересовалась Юля. – Сейчас откушать желаешь, али хозяина подождешь?
– А скоро вернуться обещал?
– К обеду, – подняла глаза к небу Юля. – Вроде, полдень уже настает, скоро подъедет. – Она хитро прищурилась, и добавила: – Щучьи головы с чесноком есть холодные, и уха с шафраном. А к приезду Варлама заячьи почки в молоке и с имбирем стушиться должны. Сама намедни в поле косого подстрелила, да Варлам двух кистенем зашиб.
– Да уж конечно подожду, боярыня, – рассмеялся дьяк. – Да и не гоже одному за стол садиться, коли хозяин недалече. Обожду.
Впрочем, Варлам Батов примчался скоро – еще до того, как боярин Адашев успел пересказать хозяйке московские новости. Стремительно влетев во двор, спрыгнул с коня, по-дружески обнял государева дьяка, поцеловал жену:
– Вели накрывать, Юленька, голоден, как волк. Ну смерды, ну крохоборы! Хоть бы кто у помещика спросил. Не поверишь, Даниил Федорович, свару из-за луга учудили, что я и вовсе никому не давал! Пришлось обоим начет назначить. Соседи в голос хохотали: кабы ссоры не вышло, так и косили бы дальше, я и не прознал. Но теперь… Ты какими судьбами у нас, Даниил Федорович?
– По твою душу, боярин Варлам Евдокимович, – дьяк, широко перекрестившись, поклонился Юле. – Ты уж извини, хозяюшка, но в этот раз заберу я твоего мужа. Государь южные волости на татар исполчить повелел.
– Опять на татар? – удивился боярин Батов. – Ушли же они недавно? И вроде как, без добычи вовсе. У меня ни единого смерда не взяли.
– То дело другое, – покачал головой гость. – Весть из Крыма пришла, что по приказу султанскому хан набег на черкесские земли начинает. А поскольку племена тамошние уже полтора десятка лет, как Москве на верность присягнули, указал мне Иван Васильевич рать наскоро собрать и племена тамошние оборонить.
– Ясное дело, – кивнул хозяин усадьбы. – Ну, коли государь на службу призывает, стало быть, пойдем. От долга перед Русью Святой открещиваться не станем.
– И я с тобой, – моментально сообщила Юля. – Одного не отпущу.
– Ну куда тебе, Юленька? – развел руками Варлам. – То ведь не набег скорый, и не свой поход в охотку. Там ведь и в сечу ходить придется, и от лавы татарской строй держать…
– А то я в поход не ходила, – хмыкнула бывшая спортсменка. – Забыл, как мы крестоносцев на Луге долбали?
– Любая моя, – осторожно попытался возразить муж. – Но ведь не было у нас с тобой тогда детей малых. И хозяйства никакого не имелось. Только сабля, да шкура медвежья на двоих.
– Я на шкуре его спала, – пояснила Юля для навострившего уши Адашева. – А он рядом на траве.
– Помню, – кивнул гость. – Помню я историю про поход сей. Это когда опричник государев Зализа Семен Прокофьевич набег ордынский зимой остановил?
– Он самый, – кивнула Юля и запоздало сообразила, что спать зимой на траве, мягко выражаясь, затруднительно. – В общем, невенчаны мы еще были.
– Понятно, – пригладив бороду, кивнул Даниил Федорович. – Коли невенчаны, тогда да.
– Но будь моя воля, – не удержался Варлам, – я бы тебя и тогда в сечу не пустил.
– Не пустил бы в сечу, – не сдержав улыбки от давнего воспоминания, парировала Юля, – некого было бы потом в Каушту из Бора по реке домой везти. Ты помнишь, когда мне про десять сыновей первый раз сказал?
Батов тоже улыбнулся и взял жену за руки.
– Я вот рассказать тебе хотел, Варлам Евдокимович, – с серьезным выражением лица начал гость. – Про помещика нашего, Думова Сергея из-под Вологды. Ходил он на Засечную черту с ополчением, татар о прошлом лете стеречь. Так представляешь, вернулся через год домой, а приказчик его, оказывается, все добро продал, смердов обобрал до нитки, отчего те по соседям разбежались, казну всю помещичью собрал, да и сбежал с нею незнамо куда. Так и остался боярин Сергей только с тем, с чем в поход собирался: оружием, котелком медным, да топориком малым. Теперь побирается, сердешный, на дороге, что в Клин от Москвы ведет.
– Слышал я про такое, – кивнул Варлам. – У нас в Водьской пятине тоже староста деревенский помещика обобрал, пока тот в походе был. Оброк весь собрал, деньги, что у боярина в кубышке имелись, вынул, добро продал, да в бега ударился.
– Ну что вы врете, как сивые мерины? – вздохнула Юля. – Что вы мне голову морочите? Ну коли ваш Сергей боярин, коли поместье от родителей получил, так наверняка у него в усадьбе бабка с дедом, мать или отец старые еще живут, жена с детьми, сватья-теща али еще какая приживалка обитает! Кто же даст приказчику смердов сживать или в казну лапу невозбранно запустить? Даже если государь воину храброму поместье пожаловал – все одно жена быть должна, родственники какие прибьются. И уж если бояре ваши дураки такие, что всех близких со свету сжили, из дома своего выгнали: так ведь и приказчика он сам выбирал. О чем думал? Страсти, что вы придумываете, только у одного на тысячу случиться могут. И то не обязательно случатся. Что вы мне вкручиваете, мужики? Я что, похожа на идиотку?
– Ты, боярыня Юлия, – вкрадчиво сообщил Адашев, – похожа на хозяйку, что поместье свое без пригляда бросить готова. И родичей у тебя, как я вижу, в усадьбе нет.
– Сговорились?
– Как можно? – улыбнулись в одинаковые бороды витязи. – Что есть, то и говорим.
– Это дискриминация женщин!
– Это любовь к тебе, милая моя, – ответил Варлам, уже успевший не раз услышать мудреное ругательство. – Я тебя пред Господом беречь поклялся, и в дальний переход, за Дикое поле брать не стану. А ну, беда случится? Я-то ладно, наше дело ратное. А тебе рисковать нельзя, женщина ты. Честь моя, любовь и отрада.
– Мне тебя потерять тоже страшно. Как я одна останусь? Лучше вместе…
– И говорить так не смей! А кто детей растить станет? Хозяйство хочешь на распыл пустить?
– Э-э, какие у вас мысли печальные, хозяева… – потянул гость. – А я-то усадьбу вашу за крепость крепчайшую принял, рубежи московские с юга означающую. Даже местом сбора для рати назначил, что на татар пойдет. Через неделю тронуться отсюда должны. А вы никак погибать собрались, на силу свою более не рассчитываете?
– Не дождутся, – буркнула Юля, исподлобья зыркнув на мужа. – Мы еще их всех переживем. Идите к колодцу руки мыть, и в трапезную приходите. Распоряжусь Мелитинии, чтобы накрывала.
– Боится за тебя, – понимающе кивнул дьяк, оставшись наедине с хозяином.
– Знамо, боится, – кивнул Варлам. – А скажи мне, Даниил Федорович, как ты собираешься татар останавливать? Степь широкая. Где у них на дороге не встанешь, все одно стороной обойдут.
– Да есть у меня мыслишка, Варлам Евдокимович, – улыбнулся в бороду гость. – Не первый год со степняками грызусь, знаю, где у них слабое место…

* * *

Второго июля тысяча пятьсот шестьдесят восьмого года на южном берегу Северского Донца, неподалеку от Изюмского брода, немногочисленные невольники, взятые во время наскока на оскольские, тамбовские и воронежские земли, начали сворачивать татарские шатры и укладывать ковры, подстилки, деревянные жерди каркасов, железные треноги жаровен и очагов на телеги. Хорошо отдохнувшие за две недели на сочных зеленых пастбищах скакуны снова оказались под седлом у не менее хорошо отдохнувших нукеров, вдосталь повалявшихся на толстых потниках под теплым солнцем, отъевшихся парной бараниной и говядиной, заменившей надоевшую за время похода конину, насладившихся ласками рыхлых румяных невольниц, что вскоре окажутся на шумных рынках Кафы и Гезлева.
В тот же день нукеры начали сворачивать шатры и в обширном лагере возле Ор-Копы. Сахыб-Гирей, так и не дождавшись возвращения племянника, двинул тридцать тысяч собравшихся под его бунчуком нукеров на восток, вдоль побережья Азовского моря, собираясь обогнуть его, переправиться возле Азова через Дон и пойти дальше, вверх по течению реки Сосыки, углубляясь в черкесские земли.
Второго же июня поднял в седла собравшихся возле Батово русских воинов дьяк Даниил Федорович. Для поддержки пятитысячного боярского ополчения подошло четыре тысячи городских стрельцов от города Мценска и еще три тысячи – из Одоева.
С медлительным воинством Девлет-Гирея, отягощенного большим обозом, русские рати разминулись на два дня – передовые разъезды кованой конницы вышли к Изюмскому броду только тогда, когда прикрывающая хвост обоза полусотня опытного воина Гумера из рода Алги уже несколько часов, как скрылась за горизонтом.
Далее пути ратей разошлись. Гирей-бей повел свою добычу далеко в обход Днепра, известного своими разбойничьими поселениями, и на запад, к Перекопу. Русские, перейдя Дон, направились почти прямо на юг, стремительно сближаясь с войском Сахыб-Гирея. Они двигались быстрее всех, поскольку не имели ни единой повозки, и кормили скакунов овсом, давая им попастись лишь немного времени утром и вечером, пока люди сами завтракают или ужинают солониной, сдобренной перемешанной с перцем солью и разведенным в воде толокном. За татарами же тянулся не такой большой, как девлетовский, но все-таки медлительный обоз, груженый шатрами, припасами для долгого пути, посудой, оружием, пучками запасных стрел, путевой казной, походными кузнями и любимыми наложницами самого хана и его ближайших советников и еще многими насущными вещами. К тому же, татарские кони питались подножной травой, а потому для выпаса им ежедневно требовалось несколько часов.
Уже одиннадцатого июля русская рать вышла к реке Миус вдосталь напившись воды после долгого перехода через скупую на влагу степь. В тот же день передовой разъезд бояр Храмцова и Одоевского при семи холопах, поднявшись на очередной пологий взгорок заметил впереди всадников и, дав шпоры, устремился к ним.
Следивший за степью в двух верстах от левого крыла крымского войска десятник Нурмухам Кутуй тоже заметил незнакомых воинов. Его эта встреча не очень взволновала – мало ли верховых бродит по степям на бескрайних просторах ханства? Однако проверить, кто это такие, все равно следовало, а потому десятник повел восьмерых воинов своего рода навстречу чужакам.
Оба дозора разделял всего один холм. Они спустились в прогалины перед ним каждый со своей стороны, а когда снова увидели друг друга на пологой вершине, выяснять что-либо было уже поздно – настала пора действовать. Думать бесполезно, да и не о чем – показавший спину воин мгновенно превращается в беззащитную жертву.
– Ал-ла билла-а-а! – опустив копья и растягиваясь в цепь начали разгоняться татары.
– Ур-ра-а-а! – пригнулись к гривам коней русские.
Сергей Михайлович Храмцов оказался напротив вражеского десятника и вглядывался во врага, пытаясь в оставшиеся мгновения найти уязвимую точку. Но татарин выглядел защищенным целиком – боярин видел перед собой только верхний край щита, над которым, под железной шапкой, поблескивали глаза, и правое плечо. Неуверенность передалась рогатине – и в момент сшибки рогатина вошла не во всадника, а в лошадиную шею. В тот же миг Храмцов ощутил, как правый бок разорвала острая боль – стальной наконечник, порвав прочное железо кольчуги и кожу поддоспешника, вошел в живую плоть. Еще один, куда более болезненный рывок – копье вывернуло из раны. Так и не поняв, каким образом он вылетел из седла, Сергей Михайлович увидел стремительно приближающуюся землю, прикрыл глаза и его тело в третий раз пронзила боль, от которой перехватило дыхание, и он ненадолго лишился чувств.
Но вскоре сознание прояснилось – боярин разглядел за переломанными стеблями травы искаженное мукой лицо татарина. Похоже, пройдя сквозь шею коня, рогатина достала-таки и до всадника. Храмцов попытался встать и добить басурманина, но при попытке шелохнуться тело отозвалось такой резью в боку, что он оставил всякие попытки двигаться. Татарин тоже громко захрипел, затих. Так и остались смертные враги лежать, глядя в лицо друг другу.
В эти мгновения над их головами продолжалась осознаваемая по звону стали и натужному дыханию жестокая сеча. Разменяв в первой стычке четверых витязей на пятерых нехристей, наследник славного княжеского рода Никита Одоевский рубился сразу с двумя басурманами, и почти проигрывал – но только «почти». Вражеские сабли уже несколько раз звякали по его бахтерцу, но тот, с Божьей помощью, держался. Зато боярские удары прорубали татарские халаты до живой плоти, и получившие по несколько порезов нукеры морщились от боли и быстро уставали. Оружный смерд Храмцова Семен отбивался от третьего уцелевшего татарина, подставляя под удары сабли свой щит, уже порубленный сверху почти на ладонь, и время от времени взмахивал кистенем, норовя захлестнуть им за щит татарский. Другой смерд пытался справиться с молодым, непривычным к сшибкам мерином, скакавшим на месте, как взбесившийся заяц. Четвертый, потерявший коня, пытался поймать скакуна своего барина.
– Ну же, ну, – попадавшие на броню удары ощущались кожей даже сквозь поддоспешник. Никита Одоевский, заметив, что они стали совсем слабыми, решил рискнуть, дал шпоры коню, заставив его привстать и прыгнуть вперед, и обрушился на одного из противников. Сумев отбить первый удар, второго степняк не выдержал, и клинок раскроил ему голову.
Одновременно татарская сабля в очередной раз проскрежетала боярину по спине – и опять не пробила. Круто развернувшись, Одоевский одним движением снес басурманину голову, перерубив оба свисающих с шапки перед ушами лисьих хвоста и устремился на помощь смерду. Но тому наконец-то повезло: захлестнувший край татарского щита грузик врезался в ключицу, и у степняка сразу повисла правая рука. Его оставалось только обезоружить и связать.
– Ну, жив Сергей Михайлович? – услышал Храмцов над собой заботливый голос и увидел озабоченно склонившегося Семена.
– Больно, – прошептал он слабым голосом.
– Сейчас, барин, сейчас… – смерд набил в рваную рану большие пучки сушеного болотного мха, прикрыл сверху чистой тряпицей, потом, чтобы не выпало, перетянул все ремнем и осторожно поднял его в седло: – Усидишь, барин, или привязать? Хочешь, на спину положу?
– Усижу… – к боярину Храмцову пришла уверенность в том, что теперь он выживет, а вместе с нею – прибавилось новых сил.
Семен наклонился к хрипящему татарину, перерезал ему горло, перевернул на спину, снял пояс, ощупал сапоги, бока, вытащил из-за пазухи какой-то сверток, переложил к себе. Прошелся по остальным телам, снимая оружие и наскоро обыскивая. Его товарищи тем временем собрали коней. Вскоре отряд, увозя погибших и раненых, повернул к основной рати, а на пятне вытоптанной травы осталось лежать восемь одетых в халаты скрюченных окровавленных тел.
Дозор вернулся в лагерь, когда рать остановилась на ночлег. Большинство воинов уже завернулось в медвежьи шкуры или растянулось на войлочных подстилках, и только перед дьяком Адашевым горел небольшой костер: Даниил Федорович ждал вестей. Добрых, тревожных – хоть каких-нибудь. А потому появление небольшого отряда, да еще с полонянином вызвало у него вздох облегчения.
– Снимай бедолагу, – вставая, распорядился он. – Клади ногами в костер. Да нет, сапоги можно не снимать. И так согреется.
– Нет… Зачем?! – забился в сильных руках боярских детей искалеченный татарин. – Заче-ем?!!
Тем не менее ратники, в которых вид убитых друзей не вызвал приступа дружелюбия, быстро исполнили приказ воеводы, смотав пленнику ноги вместе и привязав их к ратовищу его же копья. Вечерняя степь огласилась жутким воем – нехристь орал и бился головой о землю. Дав ему испытать достаточно боли, Даниил Федорович присел рядом и спросил:
– Войско ханское где?
– А-а-а… Пустите… Скажу, пустите!!!
– Сперва скажи.
– Дальше оно… Че-ерез реку переходит!!!
– Давно?
– Вчера подошло! Пу-устите, больно-о-о!!!
– Обоз где?
– Сза-а-ади!!!
– Много войска переправилось?
– Все почти… – татарин заплакал крупными слезами. – Отпустите, ради Аллаха… Отпустите… Убейте, не могу… Не могу больше… А-а-а!!!
– Вытащите его, – разрешил, выпрямляясь, дьяк. – И оттащите куда-нибудь в сторонку.
Даниил Федорович знал, что делал, когда не дозволял прекратить пытку огнем, пока басурманин не скажет все. Потому, как для вытащенного полонянина боль не прекратилась. Полузапекшиеся в обугленных сапогах ноги продолжали ныть точно так же, как если бы они все еще оставались в огне, а никакой надежды на смягчение страданий он более не имел.
– О Аллах, великий и всемогущий, милостивый… А-а-а!!! И милосердный… И всевидящий…
Наконец кто-то из воинов устал от непрерывных воплей и просто заткнул ему рот грязным подолом его же халата.
– Ну что, Варлам Евдокимович, – улыбнулся подошедшему Батову государев дьяк. – Вот, с Божьей милостью, и нащупали мы слабое место. Завтра начнем. Раз уж ты здесь, то слушай. Мыслю я доверить тебе правое крыло. Охватить ты их должен, окружением напугать. Основные силы я поведу, вместо левого крыла Миус будет.
– Что же ты у полонянина не спросил, сколько сил у хана, боярин?
– Да то нам не интересно, Варлам Евдокимович, – мелко-мелко почесал за ухом дьяк. – Нам их найти главное, да удар нанести. А много ли, мало ли… Мы не за золото, мы за Русь Святую биться идем. С нами Бог, и отступать нам не след…

* * *

Когда в обширную гавань Балык-Кая нее одна за другой вошли полсотни могучих боевых галер, она внезапно оказалась тесной. С высокими мачтами, пушками на носах, паутиной весел, торчащих во все стороны, суда заполнили всю водную поверхность, и казалось истинным чудом, что они не сталкиваются друг с другом, ломая весла и обдирая черные борта. Но галеры не просто укрылись в гавани от возможных штормов – они еще маневрировали, одна за другой подходя к причальной стене, и каждая выплескивала на камень полсотни плечистых и загорелых, вооруженных пиками и ятаганами усатых молодых янычар с матерчатыми заплечными мешками в руках.
Отряды уходили в крепость, выясняли у забегавшегося начальника всегда маленького гарнизона, где он отведет им место, после чего обустраивались: бросив мешки на землю, выставляли пару караульных и уходили в город.
Очень скоро неожиданные гости заполонили улицы, расхватали на рынке все, что только там было съестного, уволокли неизвестно куда десяток невольниц, успели устроить несколько драк с местными торговцами и едва не сцепились насмерть с охраной дворца Кароки-мурзы – так, что султанскому наместнику даже пришлось самому выходить и именем Селима успокаивать бунтарей.
К полудню галеры высадили пять тысяч воинов и Бакы Махмуд, поняв, что его казармы, донжон и двор древнего укрепления не способны вместить всех, начал выводить новые отряды на склоны горы, выбирая ровные, заросшие травой площадки возле стен. Однако галеры подходили и подходили к пристани, и казалось, что им не будет конца. К сумеркам в Балук-Кае сошло на берег семнадцать тысяч янычар – сила, способная заставить содрогнуться от ужаса любое существующее государство планеты. Отборное войско султана окружило город плотным кольцом, словно взяв в осаду – и это было недалеко от истины, поскольку противиться самоуверенным, высокорослым, сверкающим белоснежными зубами и золотыми цепями, ходящим в расстегнутых нараспашку рубахах воинам не рисковал никто. Торговцы боялись заикнуться о ценах на забираемые товары, хватаемые за стыдные места татарки, не говоря уж о невольницах, не рисковали даже вскрикнуть. Окрестные румы и караимы, привозившие на рынок плоды своих земель, предпочли податься обратно в горные поселения. Горожане тоже предпочли запереться в своих домах и терпеливо пережидали, чем все это кончится.
Утром следующего дня в двери дворца Кароки-мурзы постучал янычар и громогласно заявил:
– Передайте своему господину, что его желает видеть высокочтимый бей и покоритель неверных могучий Касим-паша! Касим-паша уже сходит на берег и направляет сюда стопы своего коня!
– Хоть один вежливый человек появился в этом диком городе, – пробормотал Кароки-мурза. – Не ломится в дверь с запыленным лицом и в грязном халате, а заранее извещает о визите. Фейха! Сюда, скорее!
Слава Аллаху, после русского набега он уже успел купить нескольких невольниц. Причем достаточно сообразительных, чтобы не плакать в подушки, а стараться доставить удовольствие мужчине, от которого зависит их судьба. Три умеют танцевать, тоже неплохо.
– Фейха, – умоляюще сложив ладони на груди, обратился мурза к прибежавшей на его призыв крупноглазой широкобедрой персиянке. – Обед должен быть самым вкусным и роскошным, какой только ты можешь себе представить. Купи или вели приготовить разные блюда, и проследи, чтобы сдобрили их по-разному. Я не знаю, какие у него вкусы. Кофе… Ну, кофе у тебя всегда самый лучший. Невольниц отправь совершить омовение, попрыскай цветочными маслами, переодень… Ну, приготовь в общем. Что еще? Музыкантов найди. Пошли в город, пусть кого-нибудь приведут. И немедленно! И… И умоляю тебя, Фейха, не попадайся ему на глаза. В этом доме ты прекрасней всех, а я не хочу тебя лишиться.
Персиянка, зардевшись, кивнула:
– Я постараюсь, мой господин…
Кароки-мурза облегченно перевел дух, потом заторопился переодеться сам. Опоясываться оружием не рискнул: а ну, гость подумает, что его опасаются или не доверяют? Но положил у стены на видном месте – пусть знают, что он не обленившийся чиновник, не знающий вида меча. После кроткого колебания переложил на видное место и драгоценный султанский лук.
Снизу послышался громкий стук, и зычный голос:
– Передайте своему господину, что его желает видеть высокочтимый бей и покоритель неверных могучий Касим-паша! Касим-паша уже сел на своего коня и приближается к дому!
Ага… Забывший про одышку наместник крутанулся на месте, отчего полы халата высоко взметнулись, открыв серые атласные шаровары. Кажется, все готово.
– Передайте своему господину, что его желает видеть высокочтимый бей и покоритель неверных могучий Касим-паша! Касим-паша спускается с коня!
Кароки-мурза торопливо сбежал вниз и с преданной улыбкой на губах застыл перед дверью.
Створка распахнулась. В нее, внимательно зыркая глазами по сторонам, скользнули двое янычар, замерли по сторонам от двери. И только после этого в проеме показался сам командующий гвардией султана: в белом, словно летние облака, тюрбане с большим яхонтом надо лбом, белом, шитом серебром, халате с высокими плечами. Под халатом проглядывала белая плотная куртка, тоже шитая серебром и украшенная жемчугом.
Краешком сознания Кароки-мурза успел подумать, что изнутри куртка наверняка проклепана железными пластинами и по сути представляет собой красивый и дорогой доспех, но вслух, естественно, сказал совсем другое:
– Как я рад видеть вас, досточтимый Касим-паша в своем убогом жилище!
– Как я давно не видел вас, уважаемый Кароки-мурза! – раскрыл объятия гость, и наместник, разумеется, не отказался от столь дружеского жеста.
«Он считает нужным завести со мной хорошие отношения, – моментально сообразил хозяин. – Значит, чует за мной какую-то силу».
– Входите же, входите, – отодвинулся Кароки-мурза, пропуская военачальника внутрь. – Прошу простить ужасный вид, но в прошлом году тут все, все разорили проклятые язычники!
– Ничего, – успокаивающе поднял руку Касим-паша. – Я прибыл сюда как раз для того, чтобы покончить с этим раз и навсегда.
Он вошел во двор, огляделся, поцокал языком:
– Тут приятно, очень приятно…
Кароки-мурза действительно успел восстановить после разгрома почти все – даже небольшой фонтанчик в центре зеленого дворика. Но сейчас он думал о другом: догадается кто-нибудь перенести приготовленный для гостя стол сюда, или нет?! Если паше приятно именно здесь, значит здесь и нужно его принимать!
Военачальник подошел к фонтану, опустил в него свои руки, омыл лицо:
– Как хорошо!
Кароки-мурза закрутил головой, и даже открыл рот, чтобы позвать персиянку, но тут увидел идущего с ковром на плече кривого Али. Невольник скинул ковер, раскатал одним сильным движением. Подбежавший Сашка – мальчишка, оставленный мурзой для себя после прошлогоднего похода, рассыпал на ковер подушки, тоже убежал.
– Да, такой дом нужно беречь, беречь… – продолжал восхищаться гость. – И я сделаю это! Как думаете, семнадцати тысяч янычар и ста пушек, выделенных мне великим султаном Селимом, да продлит Аллах его годы, хватит мне для освобождения единоверцев наших в Астархани и Казани?
– Сто пушек… – мечтательно зажмурился Кароки-мурза, вспоминая, чего удалось добиться, имея всего десять стволов. – Ну разумеется, досточтимый Касим-паша! Тем более, что с вами во имя этого святого дела пойдут еще десятки тысяч правоверных, живущих в этом ханстве.
– А достойно  ли будет привести всего семнадцати тысяч отважных воинов при ста пушках, чтобы вручить крымскому хану фирман, написанный рукой самого султана?
– Если сделать это в ближайшие дни, – Кароки-мурза ощутил, как екнуло у него в груди, – то можно ограничиться и несколькими сотнями воинов…
– Вам виднее, уважаемый Кароки-мурза, – оглянулся паша и изумленно вскрикнул, увидев усыпанный подушками ковер и стоящий на нем низкий столик с фруктами и сластями. – Да вы просто кудесник! Откуда он взялся?
Гость подошел, опустился на ковер. Поморщился, вспоминая, на чем оборвался разговор:
– Ах да, янычарский корпус. Наш любимый султан Селим пожелал, чтобы его нынешний наместник в Крымском ханстве Айбек-паша лично доложил ему, насколько благополучно добралась до Крыма моя армия. А посему вручать и зачитывать фирман придется вам, уважаемый Кароки-мурза. После отъезда Айбек-паши его тяжкие обязанности ложатся на ваши плечи.
Во дворе зазвучал дудар – Кароки-мурза даже не представлял, куда Фейха ухитрилась спрятать приведенного музыканта, но видно его не было, а музыка звучала, отражаясь от стен и заполняя собою двор.
– Да у вас тут как в раю! – Касим-паша протянул руку, взял с блюда горсть изюма и кинул себе в рот. – Только гурий не хватает.
И гурии появились! Три умелые гречанки, мелко подрагивая бедрами – так, чтобы звучали натянутые на чреслах бусы из тонких медных пластин, начали, подняв руки к небу, свой неспешный танец. С двух сторон к гостю подкрались черкешенка Зелима и полячка Мария, одетые в легкие, полупрозрачные шаровары и рубахи из воздушной китайской кисеи.
– Воистину, рай, – повторил Касим-паша.
– Я думаю, достопочтенный, – мягко предложил хозяин, – что после долгого морского путешествия вам следует хотя бы пару дней отдохнуть у меня в гостях. Умоляю вас, дорогой гость, принять это предложение.
– Пару дней? – усмехнулся, не поворачивая головы, Касим-паша. – Что же, хорошо…
Кароки-мурза поднялся и подошел к десятнику, сменившему на месте начальника охраны дворца сотника Шауката, негромко распорядился:
– Бери трех коней, мчи в кочевье Мансуровых, к Девлет-Гирею. Передай, что через два дня он обязан быть в Бахчи-сарае с тысячами самых преданных нукеров. Скачи.

* * *

В эти же самые минуты боярская кованая конница, опустив рогатины, во весь опор приближалась к сгрудившемуся на берегу Миуса татарскому обозу. Оставленный его охранять отряд в три тысячи сабель уже мчался навстречу с опущенными копьями. Змеи крови опять требовали своего любимого питья – и они его получили. Закованные в железо, привычные к бою русские витязи просто смяли и втоптали в траву отряд далеко не самой лучшей легкой конницы, оставленный на всякий случай для разгона разбойников.
Кованая рать приблизилась к обозу, начала охватывать его по широкой дуге, расступилась, и из-за ее спины показались многотысячные отряды стрельцов. Воины спрыгивали возле повозок, перехватывали в руки из-за спин свои огромные бердыши и начинали охоту за попрятавшимися возничими – частью вовсе невооруженными невольниками, частью престарелыми или слишком молодыми татарами, имеющими при себе только ножи или, в лучшем случае, сабли.
Тех, кто прятался под телегами, кололи острыми подтоками или верхними концами больших стальных полумесяцев, кто пытался бежать с размаху рубили по спинам. Кто отмахивался саблями – принимали удар на лезвие, потом следовал резкий поворот, одновременно отбрасывающий вражеский кринок, и рассекающий тело басурманина. Полторы тысячи стрельцов перебили две сотни попавших в западню нехристей в считанные мгновения, после чего принялись составлять повозки в круг, превращая обоз в передвижную крепость. Тем временем остальные пять тысяч пищальщиков выстроились в три ряда вдоль берега, лицом к броду и замерли в ожидании, воткнув бердыши в песок, и наложив на концы ратовищ тяжелые, граненые стволы. На краях строя, в ожидании нового ратного дела, остановились отряды боярского ополчения.
Тем временем на восточном берегу Миуса царила растерянность. Передовые отряды войска во главе с самим ханом уже ушли вперед почти на день пути и здесь, у брода, оставался только небольшой, пятитысячный отряд алановских татар, которые переправились вчера вечером и пока просто не успели двинуться за основными силами. Тысячник Салих Гали, видя, что русских больше почти в три раза, смог только перекрыть брод со своей стороны и отправить гонца к калги-султану Фатих-бею с известием о захвате обоза.
Больше двух часов ждал он ответа – а стрельцы тем временем выпрягли из повозок лошадей, отогнав их назад, составили телеги плотно одну за другой, привязав оглобли к осям колес, пошарили по содержимому сундуков и мешков, угостили своих стоящих в строю товарищей кислым молоком и мясом. Кое-кто успел даже побаловаться с ласковыми басурманскими наложницами, что все равно сидели в своих кибитках без дела.
Наконец, татары зашевелились, подъехали к броду, принялись пускать стрелы, надеясь расстроить стрелецкие ряды. Однако боярские дети тоже умели пользоваться луками – и ногайцы, получив достойный ответ, попятились. После этого Салиху Гали, получившему строжайший приказ, подкрепленный угрозой жестокой кары за утрату всего взятого с собой в поход добра, оставалось только одно: взять в руки копье и во главе первых сотен ринуться в атаку на ряды неверных.
– Алла билла! Алла билла! Бог с нами!
Конная атака всегда выглядит ужасающе. От дробного стука сотен копыт начинает мелко дрожать земля, надвигающаяся многоголовая масса стремительно вырастает в размерах. Десятки, десятки десятков острых стальных наконечников опущены вниз и кажется, все смотрят в грудь именно тебе.
Слетев с высокого берега, татары врезались в реку, подняв к небу облака брызг, и тут выяснилось, что вода слишком плотна для быстрой скачки. Конница невольно перешла на шаг, погружаясь все больше и больше, почти по грудь скакунам. Крайние всадники, оказавшиеся за пределами брода, начали падать, либо погружаться слишком глубоко, чтобы продолжить наступление. Вот тут стрельцы и дали слитный залп из тысяч пищалей. Свинцовый поток, ударивший в татар с расстояния в сотню шагов, снес все, что находилось на его пути. Поверхность оказалась совершенно чистой. Вода же в реке моментально окрасилась кровью, вниз понесло тела людей и конские туши, а не успевшие спуститься к руслу нукеры стали торопливо заворачивать скакунов.
Среди погибших был и Салих Гали – а потому до самого вечера новых атак татары не начинали.

* * *

Варлам Батов продолжал командовать правым крылом кованой конницы, стоящим сбоку и чуть позади сгрудившегося в круг обоза – полутора тысячами всадников боярского ополчения, почти полностью состоявшего из оскольских помещиков. Он хорошо понимал, почему Даниил Федорович назначил воеводой именно его. У Батова был самый большой отряд холопов и оружных смердов, рядом с ним маячило трое братьев, тоже с небольшими отрядами, выставленными согласно писчим листам, он больше десяти лет успешно защищал свою усадьбу на краю Дикого поля и, наконец, он успел познакомиться с дьяком лично и явно ему понравился.
Но одно дело – понравиться государеву дьяку, и совсем другое – родовитость предков, а потому Варлам все время ждал, что кто-то из его воинов заявит о большей древности своего рода, более достойном происхождении предков, более звучной фамилии. Однако прошел первый день, настало утро второго – и никто не потребовал от Батова отдать свой пост более знатному боярину. Как-то само собой получалось, что исполченное по земскому обычаю войско подчинилось принципу опричнины: командует самый достойный, а не самый родовитый. Постепенно Варлам успокоился и стал куда больше внимания уделять ходу битвы, нежели перешептываниям у себя за спиной.
Между тем, поутру на берег Миуса подошло еще несколько татарских тысяч во главе с более опытным командиром, и степняки начали обдуманную и правильную атаку. Конные сотни одна за другой подходили к берегу реки и засыпали пищальщиков стрелами, без жалости опустошая свои колчаны. Правда, на этот раз стрельцы не выстраивались в правильные ряды, как это было накануне, а засели за повозками, в изготовленном накануне вечером импровизированном укреплении.
Стрелы стучали по доскам телег с такой частотой, словно на захваченный обоз обрушился густой град – и это при том, что в повозки попадала лишь малая толика смертоносного ливня. Земля на берегу, и вытоптанное пространство внутри двойного кольца разнокалиберных колымаг было настолько истыканы тонкими длинными древками, что, казалось, даже на самых жирных и влажных землях степной ковыль растет куда реже.
Поначалу Варлам еще надеялся, что степняки выдохнутся – как-никак, а главный их запас стрел находился здесь, в обозе, но конники стреляли и стреляли, и время от времени со стороны обоза доносились болезненные выкрики.
– За мной! – скомандовал Батов и тронул пятками коня.
Полторы тысячи воинов его крыла выдвинулись вперед, к самому броду, и тоже взялись за луки, обстреливая очередную подошедшую к реке сотню – но татары не то что не испугались, они даже не стали отвечать! Степняки продолжали засыпать летучей смертью именно обоз и засевших в нем стрельцов, и даже падение на землю нескольких товарищей не заставило их отвлечься на закованную в железо тяжелую конницу.
Варлам выпустил полсотни стрел из одного колчана, потом наполовину опустошил другой и отступил, почувствовав, как рука начинает уставать и стрелы постепенно утрачивают смертоносную силу. Между тем татары продолжали свою карусель, посменно стреляя и стреляя по русским воинам.
Батов зажмурился и попытался прикинуть, когда они выдохнутся. К реке подошло около десяти тысяч врагов. Сто сотен. У каждого воина на крупе коня сто стрел. Значит, каждая сотня выпустит в них десять тысяч стрел, да еще на сто сотен, да еще тысяч двадцать степняков еще только на подходе… В итоге у него получилась какое-то огромное, несуразное, невероятное число, не имеющее названия.
– Татары идут!
Варлам открыл глаза, подобрал поводья коня.
Степная конница, не переставая стрелять, ринулась вперед, разбивая грудями коней прохладные речные потоки. Когда они достигли стремнины – со стороны обоза загрохотали, сливаясь в долгий, непреходящий гул, пищальные выстрелы. Обоз заволокло белыми дымами – но со стороны правого крыла было видно, как всадники, словно налетев на невидимую преграду, вылетают из седел или заваливаются в воду вместе с лошадьми.
Первые ряды атакующих полегли почти целиком, но вместо них в реку уже спустились другие, причем с берега продолжал литься непрерывный поток людей и коней, направляемый чьей-то железной волей. Для идущих в атаку степняков не имелось выбора – наступать или остановиться, поскольку сзади на них напирали все новые и новые массы, вынуждая двигаться вперед.
Грохот выстрелов начал разбиваться на отдельные хлопки – живая масса наконец смогла преодолеть смертоносную свинцовую стену и покатилась вперед, к повозкам. Первые из татар попытались достать до притаившихся среди телег стрельцов копьями, но через двойной строй телег дотянуться до отмахивающихся бердышами стрелков не удавалось, перепрыгнуть препятствие на коне было невозможно, и татары начали спешиваться и лезть по повозкам ножками, с саблями и копьями в руках.
– Братья мои! – оглянувшись на доверенное ему ополчение, громогласно объявил Батов. – Не посрамим земли русской! С нами Бог.
Варлам перекрестился, опустил рогатину и пнул пятками коня:
– Впере-ед!!!
– Ур-ра-а-а!!! – услышал он за своей спиной дружный рев, мгновенно успокоился: значит, не один скачет, дети боярские следом устремились. Выбрал глазами выбирающегося из реки врага и нацелился точно на него.
Татарин, услышав русский боевой клич, повернул голову, мгновенно посерел, повернул коня и опустил копье – но более не успел ничего. Варлам поймал его наконечник на щит, отвел в сторону, всем телом навалился на рогатину, посылая ее вперед, и пробил басурманина насквозь, насадив на ратовище почти до руки. Вытащить оружие в таком положении было невозможно, а потому он бросил копье, выхватив саблю и продолжал двигаться вперед, просто опрокинув набок оказавшегося поперек пути татарчонка, приняв на лезвие и откинув вверх копейный удар справа, потом саданув со всей силы окантовкой щита в спину оказавшегося слева врага.
Движение застопорилось – причем он не видел в пределах досягаемости ни одного врага. Только перепуганные оседланные лошади, оставшиеся без хозяев. И тогда, чтобы расчистить себе путь, Батов принялся рубить их по головам.
– Уходим! – ему удалось развернуть коня на освободившемся месте. Варлам кинул саблю в ножны, дал шпоры коню, заставляя его выбираться из сечи назад, а сам, выдернув из открытого чехла лук, и поддернув ближе колчан со стрелами, торопливо выпустил себе за спину десяток стрел. – Назад! Уходим, братья! Назад!
Преследуемые по пятам разозлившимися степняками, бояре попятились от брода – и тут со стороны обоза опять загрохотали выстрелы. Самые первые из наступающих, воинов двадцать, оказались отрезаны от своих товарищей свинцовым шквалом, заметались и бояре методично перебили их из луков длинными саженными стрелами.
Варлам, тяжело дыша, вернул лук в налуч, повел плечами, привстал на стременах, пытаясь оценить обстановку.
Удар тяжелой кованой конницы – его удар! – опрокинул подступивших к самому обозу степняков, отшвырнул их назад, дав стрельцам драгоценную передышку. Они перезарядили пищали, и когда бояре начали отступать, опять измолотили свинцовой картечью собравшихся на броде татар.
Ниже брода Миус приобрел пугающе багровый цвет, причем вода не светлела, а, скорее, продолжала темнеть от огромного количества крови. Вниз по течению продолжали плыть отдельные тела и лошадиные туши, но основная масса осталась там, где их подкараулила смерть. Еще трепещущая в предсмертной агонии плотина перекрыла все русло и уровень воды выше брода начал заметно глазу повышаться.
– Сколько душ полегло, – перекрестился Варлам. – Сколько судеб человеческих…
Татары же, словно и не заметив случившейся схватки, опять начали осыпать обоз длинными трехперыми стрелами.
– Ефрем, – подозвал холопа Батов. – Поезжай к обозу. Там у басурман запасные копья лежали. Привези несколько штук мне, и тем, кто в сшибке потерял. Чую я, еще не раз нам вперед идти придется.
Воевода Батов оказался прав – в этот день еще два раза ему пришлось вести боярских детей в сшибку, нанося удар железным кулаком кованой конницы поперек татарских порядков, давая стрельцам время перебить прорвавшихся на телеги нехристей и перезарядить пищали для новых залпов. Сражение затихло только в полной темноте, когда степняки перестали различать, куда им пускать стрелы, а стрельцам приходилось громыхать из своих стволов только на слух, выплевывая заряды картечи в ту сторону, откуда им мерещился плеск воды.
Единственное, что было хорошо в этот вечер – так это вдосталь парного конского мяса, вдосталь пресной воды (выше брода, разумеется), и в достатке дров. Вдоль реки, по обоим берегам Миуса, на пару десятков саженей от реки тянулись густые лесистые заросли.
Новое утро оба войска встретили точно так же, как и накануне – составленный в круг обоз, кованая конница по сторонам, стрельцы внутри. Крымчане – по ту сторону реки, за нешироким бродом, на который хищно смотрят тысячи пищальных стволов.
Правда, к татарам опять подошли свежие тысячи, и дождь из стрел обрушился на легкое русское укрепление с новой силой. Но стрельцы, с помощью Божией и оскольского боярского ополчения выдержали и этот день.
К третьему утру Миус поднялся выше, чем на сажень, а завал из мертвых тел начал издавать устрашающее зловоние, заставившее сбежаться к месту битвы тысячи крыс, чьи маленькие черные глазки постоянно теперь выглядывали из травы, из прибрежных зарослей и даже с веток деревьев. Татары по обыкновению с самого утра начали обстрел обоза, но неожиданно на берег между повозками и бродом выехали три с половиной тысячи бояр, что оставались под рукой Даниила Федоровича Адашева, и стали метать ответные стрелы. Стрельцы под их прикрытием принялись торопливо разбирать укрепление – растаскивать и запрягать повозки, выстраивать их в длинную строенную колонну.
Татары, учуяв неладное, ринулись в очередную атаку, скача прямо по загромождающим брод мертвым телам. Боярская конница шарахнулась в стороны, открыв ровные ряды выстроившихся стрельцов. Грянувший залп уже в который раз снес ряды атакующих и напугал тех, что шли следом. Кованая конница снова сомкнулась перед бродом, позволяя прилетающим издалека стрелам бессильно чиркать по кольчугам и куякам. Правда, некоторые из вестниц смерти все-таки поражали коней – бояре спрыгивали с седел, снимали седла и, громко ругая басурман, отправлялись к обозу. Заводных и трофейных лошадей у русского войска имелось в достатке.
Опасаясь новой ловушки, татары больше не рискнули кидаться через брод, пока обоз не тронулся в путь, и кованая конница не ушла с дороги.
Только теперь воевода правого крыла понял, о чем думал государев дьяк все последние дни: пустив усталых и измученных ополченцев Варлама Батова вперед, боярин Адашев с тремя с половиной тысячами витязей, имеющих полные колчаны стрел и нерастраченные силы, прикрывал спину уходящего обоза от постоянно наскакивающих со всех сторон степняков.

* * *

В это самое время к Бахчи-сараю, сопровождаемый пятью сотнями янычар и султанским наместником прибыл досточтимый Касим-паша. Он спустился с чисто белого арабского жеребца, отдав его повод специально возимому с собой конюшему, но во дворец входить не поторопился, немного прогулявшись по узкой извилистой дороге, тянущейся вдоль горного обрыва.
Столица Крымского ханства надежно пряталась в лабиринте нешироких зеленых долин, ущелий и проходов, образованных множеством высоченных столовых гор, и без знающего проводника проникнуть к сердцу страны было совершенно невозможно. С другой стороны, плодородные зеленые долины позволяли укрыть здесь огромные массы войск, не беспокоясь о пропитании коней – а значит, и всей армии.
Вот и сейчас саженях в ста ниже дороги, на широкой прогалине, образовавшейся на стыке между трех гор, раскинулось лагерем не менее пяти тысяч воинов при почти десятитысячном табуне, разбитом на три части и пасущимся совсем рядом, в пределах прямой видимости.
Касим-паша задумчиво оглянулся на спутника, и султанский наместник поспешил его успокоить:
– Он сейчас поднимется засвидетельствовать свое почтение.
Военачальник кивнул и указал на вырубленный в скале город, что возвышался перед ним через долину, на расстоянии полуверсты – но даже на таком расстоянии, чтобы увидеть верх отвесной стены с редкими окнами приходилось задирать голову:
– Эту крепость было бы очень нелегко захватить…
– Да, – согласился собеседник. – В случае опасности из ханского дворца до входных ворот можно добежать всего за полчаса. Близость Чуфут-кале делает хана непобедимым, сколь силен не оказался бы его враг.
– Ну, это вы преувеличиваете, уважаемый, – снисходительно улыбнулся Касим-паша. – Долгая плотная осада и хорошая артиллерия способны добиться покорности от любого врага. Но эту  крепость взять было бы очень, очень нелегко.
Послышался топот. Остановившись в десятке шагов, Девлет-Гирей, одетый в атласный, украшенный несколькими самоцветами и бархатными вошвами халат и вышитые золотой нитью войлочные туфли, спрыгнул на землю, пошел вперед, выжидательно глядя на султанского наместника.
– Наследник рода Чингизова, храбрый Девлет-Гирей хотел бы приветствовать вас, досточтимый Касим-паша.
Татарин, на ходу ухватив все необходимое, остановился в трех шагах и почтительно поклонился:
– Я рад увидеть вас в наших землях, досточтимый Касим-паша, да продлит Аллах ваши годы, и да не покинет вас ваша общеизвестная мудрость.
– Здравствуй, потомок славного Чингизовского рода, – кивнул в ответ военачальник. – Всегда хотел посмотреть на одного из вас.
– Рад видеть вас, уважаемый Кароки-мурза, – уже более спокойно кивнул Гирей-бей наместнику.
– Нет, не мурза, – укоризненно покачал пальцем военачальник. – Больше он уже не мурза.
– Как? – побледнел Девлет.
– Милостью великого султана нашего Селима, – с достоинством сообщил потомок генуэзских поселенцев, – я назначен наместником империи в Крымском ханстве, а потому отныне меня надлежит называть пашой.
– А я?.. – вырвалось у татарина.
– Как ваши воины, не скучают? – внезапно поинтересовался Касим-паша.
– Ну, что вы, почтенный, – покачал головой Девлет. – Три тысячи отдыхают здесь, еще тысяча дальше по долине за Бахчи-сараем, пять сотен по ту сторону ущелья, а еще пять сотен лучших нукеров пошли в Чуфут-кале… За покупками.
– За покупками! – довольно расхохотался Касим-паша. – Вы мне нравитесь, достойный потомок Чингиз-хана… За покупками!.. Да… Мои янычары тоже окружили дворец… Ради покупок… Да… Это хорошо, что вы мне нравитесь, уважаемый Гирей-бей. Ведь нам предстоит прожить вместе год, а то и больше. А это трудно. Семнадцать тысяч янычар! И всех их придется вести к Ор-Копе, кормить, поить. Предстоит трудный разговор с ханом Сахыбом…
– Я могу обещать вам, досточтимый Касим-паша, что с едой для ваших воинов никаких трудностей в пределах ханства не возникнет, – без всяких подсказок быстро отреагировал Девлет-Гирей.
– Это хорошо, хорошо… – кивнул османский военачальник. Обещание Гирея означало, что все золото, выделенное султанской казной на провиант, останется в кармане самого паши. А это очень хороший стимул для дружеских отношений. – Однако, нам всем нужно пройти во дворец. Я привез сюда султанский фирман, и его следует огласить безо всякого промедления.
– Ну, Девлет, – не удержавшись, первым произнес заветное слово Кароки-паша, – вот ты и хан!

* * *

Известие о нападении русских на обоз застала врасплох не только Сахыб-Гирей, но и его калги-султана. Фатих-бей, рассвирепев и хлестнув гонца плетью по спине, заорал:
– Возвращайся к своему трусливому сотнику, и скажи, чтобы немедленно перебил русских и вернул обоз назад! Скажи, если Салих Гали не способен справиться с горсткой неверных, то место ему не в седле, а на султанской галере! И он пойдет в гребцы вместе со всеми родственниками до седьмого колена! Пойдет вместо неверных, которых не может посадить на аркан. Ну же, скачи, скачи, скачи!
Третий удар пришелся уже не на защищенную ватным халатом спину, а на круп скакуна – и тот сорвался с места несколькими крупными скачками.
– Ты сказал «горстка» Фатих-бей? – неуверенно поинтересовался Сахыб-Гирей. – Мне послышалось, гонец говорил про десять тысяч…
– Да, – после некоторого молчания признал командующий войском и жестом подозвал к себе десятника: – Пошли нукеров вперед, передай, Гирей-хан повелевает останавливаться на ночлег.
Татарин кивнул, отъехал назад, к отряду личных телохранителей.
– Простите меня, любимый хан, – почтительно поклонился, прижав руку к груди, калги-султан. – Я возьму Ширинские тысячи из Карасубазара, и лично уничтожу подлых неверных, потревоживших наших доблестных воинов.
– А тебе хватит Ширинских тысяч, Фатиз-бей?
– Еще пять тысяч есть у этого глупца Салиха, любимый шах. И три тысячи я оставлял для охраны самого обоза. Мы втопчем русских в грязь!
Калги-султан с силой потянул поводья, поворачивая коня и помчался вслед за гонцом. Туда же устремилась и сотня телохранителей бея.
Сахыб-Гирей спешился, остановился, задумчиво поглаживая по морде своего скакуна.
Нет, он, как и всякий воин, вполне мог обойтись без шатра, ковров, серебряной посуды и даже наложниц – девок всегда достанет в любом походе. Но воевать без запасных копий, щитов, стрел, кузен, наконец? Без обоза способна воевать полусотня, сотня. Может быть, отряд в пять сотен. Но когда в поход отправляется тысяча, она уже нуждается в дополнительных припасах. При таком числе воинов обязательно потребуется кому-то починить доспех или оружие, кому-то заменить сломанное в сшибке копье. А уж стрелы… При любой серьезной стычке воины выпускают по паре сотен в день каждый! Воевать два-три месяца без припасов, без повозок, на которых можно будет потом вывозить добычу. Без места, куда можно складывать каркасы шатров, войлочные накидки и ковры…
Хан отпустил коню подпругу и, хлопнув по шее, отпустил гулять.
– Фатхи, Муса, Мирим-мурза, разбивайте лагерь. Мы не двинемся дальше, пока не получим известий от калги-султана.
Никаких известий до самой темноты не пришло, а потому утром Сахыб-Гирей приказал подниматься в седла и возвращаться к броду через Миус.
До реки передовые тысячи добрались к полудню. Калги-султан сам подбежал к ханскому коню, придержал стремя, пока Гирей спускался на землю, низко поклонился:
– Мы добиваем неверных, любимый хан. Скоро все они будут мертвы.
Издалека доносились гулкие пищальные выстрелы, временами сливающиеся в непрерывный гул, и хан сразу вспомнил Оку. Реку невероятной ширины с ледяной водой, себя в тяжелой кольчуге и грохот русских пищалей, посылающих смерть в спины скинутым в воду пришельцам. Он невольно передернул плечами, а по телу, не смотря на летнюю жару, побежали ледяные мурашки.
– Так добей же их, Фатих-бей!
Хан закинул руки за спину и медленно побрел к ближайшему взгорку. Там, не дожидаясь, пока нукеры принесут коврик, он скинул халат на траву, опустился на колени и долго молился, призывая Аллаха в помощь отважным воинам, что отчаянно сражались сейчас с неверными. Однако грохот у реки не умолкал, и Сахыб-Гирей просто уселся на холме, глядя на запад, и прихлебывая разведенное речной водой толченое просо, поднесенное ему кем-то из нукеров вместо обычной еды.
Фатих-бей не появлялся – а потому хан понимал, что происходит что-то не то, и перед глазами снова и снова вставал призрак Оки. Далекий берег, насквозь промокший ледяной халат, тяжелый доспех и спасительная грива коня, увлекающего его вперед. За спиной грохочут пищали, и нукеры, плывущие слева и справа, один за другим скрываются под водой.
Сахыб-Гирея ничуть не удивило, что переправившись следующим полуднем через реку, он увидел сотни трупов, перегораживающих русло подобно плотине, но не обнаружил своего обоза. Калги-султан, боясь показываться на глаза своему господину, ушел в погоню с передовыми сотнями, и даже прислал гонца сообщить, что неверные измотаны и их осталось совсем мало.
Похоже, Фатих-бей начисто забыл, что в свое время, до достопамятного обского купания, крымский хан десятки раз ходил в набеги и способен прекрасно разобраться в происходящем.
– Мирим-мурза, разбивайте лагерь, мы не пойдем вслед за калги-султаном.
– Здесь, любимый хан?
– Нет, поднимемся на пару верст выше по течению. Здесь слишком плохо пахнет.
– Простите, любимый хан, может быть, послать в помощь уважаемому Фатих-бею тысячи из Каламита? – осторожно предложил доверенный сотник, но Сахыб-Гирей отрицательно покачал головой:
– Ему не нужна помощь, Мирим-мурза. Будет лучше, если мы последуем заветам Аллаха и предадим земле тела наших павших единоверцев.
– А-а-а…
– Нет, Мирим-мурза, – снова покачал головой Гирей. – Фатих-бей ничего не сможет сделать. Он ведет битву третий день, а значит у него уже кончились стрелы. Он может только пугать русских долгим преследованием. И то недолго, потому, что у него нет даже еды! Исполняй свой долг перед Аллахом, мой храбрый воин, и забудь про то, чего нам все равно не удастся увидеть.
Калги-султан вернулся с десятью тысячами смертельно усталых нукеров только на пятый день. Он преследовал уходящий обоз почти сто верст и несколько раз вступал в короткие, но яростные схватки, но в конце концов вынужден был признать поражение. Невозможно голыми руками сражаться с врагом, не жалеющим стрел, и выпускающим их по несколько сотен за раз, убивая и раня лошадей десятками и поражая многих воинов, рычащих из-за своего бессилия. К тому же, иногда стрельцы устраивали засады во встречных ериках или оврагах – и тогда счет пораженных свинцовой картечью шел уже на десятки.
– Вот и все, – кивнул хан, думая о том, что станет писать султану. – Придется возвращаться в Крым…
Однако никаких писем не понадобилось. Когда после десятидневного перехода злые и голодные тысячи вышли к Ор-Копе, то они обнаружили там стройные прямоугольники многотысячного янычарского строя, перегораживающего дорогу на полуостров.
От строя, в сопровождении нескольких воинов, навстречу головному отряду выехал на ослепительно-белом жеребце богато одетый османский чиновник. Одновременно вдоль татарских тысяч помчалось еще два десятка нукеров в простых халатах и волчьих шапках.
– Слушайте, и не говорите, что вы не слышали, – негромко произнес чиновник.
– Слушайте, и не говорите, что вы не слышали! – почти одновременно с ним заорали распределившиеся вдоль длинной походной колонны глашатае.
– По повелению повелителя Великой Оттоманской империи, непобедимого и премудрого султана Селима, да продлит Аллах его годы, паша Сахыб-Гирей более не крымский хан! Фирманом величайшего из султанов крымским ханом объявляется храбрый воин и наследник рода Чингизова Девлет-Гирей!
– Как это? Кто посмел?!
Ехавшие в середине колонны, а потому услышавшие указ наравне с простыми нукерами, калги-султан и Сахыб-Гирей вывернули на густую траву, помчались вперед, вскоре остановившись перед османским посланцем.
– Тебе, паша Сахыб, – спокойно сообщил чиновник, – новым ханом назначено жить в Карасубазаре с нукерами, которые пожелают за тобой последовать.
– Это неправда! – воскликнул Фатих-бей. – Султан всегда любил Гирей-хана и никогда не станет его смещать! Это измена! Измена!
Он повернул коня и помчался вдоль колонны, выкрикивая:
– Измена! Предательство! Нашего хана предали! Вперед, храбрые воины! Отомстим на нашего повелителя! Выкинем подлого выскочку прочь из Крыма!
Однако из рядов не послышалось ни единого выкрика в его поддержку. Оставшиеся без добычи и многих родичей и знакомых татары не собирались умирать за своего неудачливого правителя. К тому же, великий султан Османской империи имел полное право назначать и смещать подвластных ему ханов, и многотысячные ряды непобедимых янычар лишний раз подтверждали как это право, так и то, что встретивший их чиновник не самозванец, а полновластный паша Великолепной Порты.
Впрочем, престарелый Сахыб-Гирей, в отличие от своего куда более молодого и честолюбивого калги-султана не собирался оспаривать указа. Он давно чувствовал, как влияние на жизнь в ханстве медленно, но неуклонно уходит из его слабых рук к молодому и воинственному племяннику. Девлет каждый год привозил на рынки торговых городов добычу и невольников, он награждал преданных нукеров, от его немилости голодали и разорялись целые рода, которых он не допускал в свои орды, которым не доставалось никакой доли от его набегов. В свои почти семьдесят лет Сахыб не мог противопоставить родственнику почти ничего. Ведь даже пошли он в набеги своего калги-султана или другого родича – слава все равно достанется им.
Хану оставалось только надеяться на милость султана и ждать, каким образом подросший хищник попытается захватить власть. Отравит старого дядюшку? Подошлет убийц? Возьмет Бахчи-сарай штурмом и зарежет его самолично? Подговорит на убийство кого-то из ближайших сановников?
Девлет предпочел сменить его мирной интригой через каких-то стамбульских покровителей. Что же, нужно быть благодарным милосердному родственнику.
– Ты поедешь со мной, Мирим-мурза? – не поворачивая головы, спросил старый Гирей.
– Простите меня, любимый хан, – смутился сотник, – но мне нужно вернуться к родному кочевью.
– А ты, Фатхи?
– Простите, любимый хан…
– Я поеду с вами! – вскинул подбородок один из десятников.
Сахыб благодарно кивнул:
– Я рад твоей преданности, Муса. Не беспокойся, я не стану пользоваться ей очень долго. – Смещенный хан поднял глаза на османского чиновники, улыбнулся сухими желтыми губами: – Передайте великому султану мою благодарность за оказанные милости и пожелания долгих лет жизни.
– Остановитесь, любимый хан! – примчался на взмыленном коне Фатих-бей. – Остановитесь! Нукеры любят вас! Вы выгоним всех самозванцев и посадим подлого предателя Девлета на кол! Мы…
– Ты больше не калги-султан, Фатих, – поворачивая коня, сказал Сахыб-Гирей. – Опомнись, и не противься воле султана. – Он оглянулся на терпеливо ожидающего на переступающем тонкими ногами жеребце чиновника и добавил: – Прошу тебя, Фатих. Поклянись на верность племяннику моему, Девлету, и служи ему так же преданно, как и мне. Прощай Фатих. Мне кажется, мы больше не увидимся.

* * *

Сахыб оказался прав. Его калги-султана Девлет зарезал собственными руками, едва тот переступил порог его дворца, намереваясь произнести вассальную присягу. К этому времени новый хан успел перебить всех детей, которых обнаружил в ханском гареме – правда, своих рук невинной кровью он не марал, всего лишь отдав приказ самым преданным нукерам. Остальные телохранители, разбившись на полусотни, помчались по кочевьям, отданным прежним Гиреем своим ближайшим родичам, по отдаленным улусам и родам, где проживали иные родственники и потомки древнего Чингизовского рода, способные хотя бы в малой мере претендовать на крымский трон. Дольше всех прожил престарелый Сахыб – его задушили в конце августа. После этого Девлет-Гирей стал полным сиротой. Самым одиноким ханом за всю историю Крыма.

Глава 10
Самоед

Янычарские тысячи простояли у Ор-Копы до глубокой осени, пока по утрам пожухлая трава не стала покрываться инеем, а в полдень изо рта у людей на начали вырываться клубы белого пара. Но воины не роптали. Девлет-Гирей сдержал свое слово, и они имели вдосталь молодой баранины, сыра, кумыса, а также покорных невольниц – частью бывших обитательниц гаремов Сахыба и его ближайших советников и родичей, частью еще непроданных после последнего набега пленниц. Гирей не пожалел для султанской гвардии даже нескольких больших шатров, в которых могли укрываться от погоды сотники и десятники, а также огромного количества коротких овчинных тулупов, которых хватило всем воином до последнего пикинера.
К концу октября стало ясно, что никто из приазовских ногайцев, карасубазарских ширинцев или иных обитателей степей бунтовать не собирается, на полуостров, скидывать нового хана, не пойдет – а потому лучшая в мире османская пехота наконец-то покинула узкий перешеек, соединяющий Крым с большой землей и неторопливо двинулась вдоль моря на восток – к крепости Азов, куда турецкие галеры уже свозили необходимые им для долгой зимовки припасы.
Сам Касим-паша, с огромным удовольствием проводивший время в ханском дворце Бахчи-сарая, предпочел отправиться туда же морем.
– К чему мне находиться в диких холодных полях, – пожал плечами он, облизывая пальцы после проглоченного куска слегка подкопченой соленой севрюги, – если янычары все равно двигаются среди дружественных кочевий? Им ничто не угрожает, их не может ожидать никаких трудностей. Паша нужен войску только в бою. Он должен указывать путь на врага и принимать мудрые решения. А чтобы пройти несколько верст по степи, хватит и опытного сотника.
– Но что собирается делать в диких землях столь умелый полководец? – удивился Кароки-паша, ощипывая с подернутой сизым налетом грозди черные виноградины. – Семнадцать тысяч янычар, это ведь почти треть всего корпуса! Помнится, Молдавию покорили куда меньшим числом.
– Великий и мудрый… – рука военачальника замерла в воздухе. Он задумчиво пошевелил пальцами, думая о том, что взять с богатого стола, наконец прихватил целиком запечного цыпленка и откинулся на подушки. – Премудрый Селим решил избавить наших единоверцев от гнета злобных гяуров. Он поручил мне совершить поход на Астрахань, принять ее под могучую длань нашего султана, а также освободить ногайские племена, отчленить от Московии и покорить земли от Черного и до Каспийского морей.
Касим-паша отломил ножку, покрытую румяной корочкой, старательно объел, после чего продолжил:
– Я надеюсь, что уважаемый хан Девлет-Гирей примет участие в этом походе и разделит со мной славу победителя. Великий султан Селим решил, что настал день удалить темное пятно страны неверных, отвратительную язву, неведомым путем образовавшуюся между последователей истинной веры, разгромить Московию и основать на ее месте новый улус.
– Чтобы уничтожить врага, – хмуро заявил сидящий неподалеку от гостя Менги-нукер, – нужно вырвать его сердце, а не кусать за пятку. Зачем устраивать поход на Астрахань? Идти нужно прямо на Москву! После того, как мы уничтожим Россию, окрестные ханства сами собой окажутся на свободе.
– Кто смеет противиться воле султана! – возмущенно рванул военачальник вторую цыплячью ножку.
– Ну что вы, досточтимый Касим-паша! – моментально вмешался османский наместник. – Наш друг как раз стремится выполнить волю прекрасного Селима второго, да продлит Аллах дни его мудрости, и покорить Московию. Его лишь заботит, что начиная войну с самых дальних рубежей, мы не скоро доберемся до горла русского царя. Путь на север от наших границ потребует не больше времени, нежели путь на восток, но здесь мы встретим русскую столицу, сможем взять за печень всю Московию.
– В Астрахани томятся под игом наши единоверцы, – повторил главный довод Касим-паша. – Наш священный долг вернуть им свободу. Подняв головы, они несомненно помогут нам в будущей войне. К тому же, приобретая Астрахань, империя получит возможность зажать Персию с двух сторон и легко перебрасывать морем войска в тыл персидской армии.
– Слава великому султану! – восторженно воскликнул Алги-мурза.
– Слава, слава! – подхватили его клич остальные воины.
Но если для большинства собравшихся за праздничным столом самых доверенных сотников и глав дружественных родов слова паши означали только то, что они означали, то Кароки-пашу и Гирей-хана они заставили призадуматься.
Потомок генуэзца, воспитанный в честности и преданности Великолепной Порте почувствовал в словах военачальника очень неприятный подтекст. Он понял, что поход на Астрахань на самом деле задуман как обходной маневр, позволяющий усилить натиск на Персию, с которой идет уже очень долгая война. Захват Астрахани вынудит тамошнего шаха оттянуть часть войск для охраны побережья, и тем самым переломит ход сражений, приблизит день окончательного покорения древней и богатой страны.
Однако, нелепые оправдания про освобождение единоверцев, про начало войны с Московией означают, что стамбульский правитель вынужден оправдываться перед кем-то со стороны, скрывать истинные мотивы своих действий. И Кароки-паша даже примерно подозревал, перед кем. Перед золотом … Похоже, очень, очень многие силы заинтересованы в том, чтобы стравить империю и Московию в смертельной схватке.
И сейчас в наместнике сошлись два взаимоисключающих долга. Как честный служитель Великолепной Порты он должен поддержать поход янычар на Астрахань, пусть даже в ущерб войны в северном направлении. Как честный человек, взявший на себя некие обязательства в обмен на новые посты для себя и своего местного ставленника, он обязан сорвать восточный поход и направить устремления Касим-паши в сторону Москвы.
Девлет-Гирей тоже призадумался, глядя на османского полководца. Сейчас, поднявшись на престол, он должен заслужить уважение и любовь своих подданных. Сделать это можно только одним способом: хорошим, лихим набегом, который принесет много добычи и богатый полон. Только тогда, развалившись на захваченных коврах и потирая лоснящееся от жира сытое брюхо, в то время, как юная невольница ласкает его плоть, каждый нукер станет искренне говорить: какой хороший хан наш Девлет-Гирей! Нужно беречь его, любить и защищать. И сразу сворачивать голову любому, кто задумает про него что-нибудь плохое.
Отправившись на восток, на Астрахань, войска не встретят ничего, кроме казацких разбойничьих ватаг и кровожадных русских стрельцов вкупе с кованой конницей. Они будут идти по голой степи, сражаться и погибать, снова идти, снова сражаться – и не встретят ни единой деревни или хутора, ни одной девки или беззащитного пахаря-мужика. Больше того – даже с Астрахани им не удастся взять никакой добычи. Ведь там живут единоверцы, грабить которых освободитель Касим-паша не даст. Получается – он поведет татар в долгий кровавый поход, из которого они не привезут ничего, кроме вестей о смерти своих родичей! Да после этого его будет готов зарезать каждый уличный попрошайка! Не-ет, на такие условия он не согласен…
– А кто станет командовать походом, досточтимый Касим-паша? – вежливо поинтересовался Девлет.
– Этот священный подвиг великий султан поручил мне, – с достоинством ответил военачальник.
– Но ведь хан же здесь я?.. – вложив в свои слова как можно больше обиды, удивился Девлет-Гирей. – Как я объясню своим воинам, что я должен вести себя как простой десятник? Нет-нет! – тут же вскинул руки он. – Воля султана священна! Я окажу вашему походу любую помощь, и призову всех татар вступить в ряды вашего войска! Но сам я, наверное, с вами, досточтимый Касим-паша, не пойду. Я помогу вам тем, что нападу на южные пределы Московии и отвлеку на себя многие русские силы.
Кароки-паша, услышав ответ своего ставленника, облегченно вздохнул и одобрительно кивнул: да, такой ход действительно удачно решал все сложности. Янычарам не мешать, но самим начать обещанную войну с Москвой. Хотя бы на том уровне, что и раньше.

* * *

– Сто пушек! Шайтан! Семнадцать тысяч янычар! – Алги-мурза раздраженно стряхнул с себя Дашину руку. – Покорение ханства! И он отказался! Черный шайтан на мою голову!
– Что с тобой, мой господин? – удивленная его раздраженностью, отпрянула женщина. – Кто посмел тебя оскорбить? Ты его зарубил, да?
Татарин невольно усмехнулся. Похоже, русская жена и вправду воображала, что он самый главный повелитель во всем Крыму, и может, подобно султану, кого хочет карать, кого хочет, миловать, а кто не нравится – рубить в мелкую труху.
Даша, подхватив с блюда кисть киш-миша, торопливо ощипала несколько ягод, опустилась на колени и с поклоном поднесла их мужу. Тот, тяжело вздохнув, взял несколько ягод, кинул в рот и снова удрученно мотнул головой:
– Он отказался. Как он мог?!
– Кто, мой господин? – непонимающе пожала плечами женщина.
– Девлет-Гирей, хан наш, – Алги-мурза опять недоумевающе мотнул головой. – Касим-паша семнадцать тысяч янычар привез, сто пушек. Пойдет следующей весной Астрахань воевать у русских. Отобьет у московитов, новое ханство там поставит, станет жить, править, Персию и Москву воевать. А Девлет-хан отказался вместе с ним отправляться. Нукеров набрать разрешил, сколько пожелает, а сам идти не хочет. Ты понимаешь? Это ведь новое ханство! Касим-паша ханство оснует, визирей, мурз, калги-султана станет подбирать, угодья и пастбища раздавать. А мы тут останемся, никто ничего не получит! Шайтан!
– Но ведь ты можешь сам пойти с ними, мой господин.
– Не могу. Кароки-паша не отпускает. Говорит, люб я ему, и Менги-нукеру нравлюсь. Хочет, чтобы я при нем остался.
– Мой господин, – прижалась щекой к его колену Даша. – Вспомни, сколько богатства принес тебе Менги-нукер. А кто таков Касим-паша? Кто знает, удастся ли получить с него хоть одного барашка?
– Ох, Даша-Даша, – покачал головой мурза, запустив пальцы ей в волосы. – Разве султан сделал бы плохого воина командиром в янычарском корпусе? Он обязательно победит.
– Но станет ли делиться добычей? – женщина поднялась выше, прижимаясь уже к его телу, а рукой, словно невзначай, скользнув промеж ног. – Лучше оставайся со мной…
– Все-то ты только об одном думаешь, – наконец усмехнулся татарин и откинулся на спину, стягивая штаны.
– Только о тебе, мой господин, – быстро избавившись от шаровар, Даша уселась сверху, направила окрепшую плоть хозяина в себя и медленно опустилась, закрыв глаза и плавно двигая бедрами вперед и назад.
Татарин довольно зарычал, напрягся – и она ощутила в себе горячий взрыв. Быстро он сегодня. Вот что значит несколько дней в седле, а потом сразу во дворец на пир. Отвык от женской ласки.
Она опустилась рядом, благодарно поглаживая тело мужа, а он, расслабившись, похоже и не собирался открывать глаза… Так и есть – заснул, боров!
Даша поднялась, сходила за бараньей подстилкой, раскинула ее рядом с мурзой, улеглась, накрыв себя и мужа общим одеялом, закрыла глаза. Из головы никак не шли его слова о задуманном османами весеннем походе на Русь.
Да, разумеется, десять лет назад она отказалась возвращаться в свой Смоленск, решив остаться в гареме и добилась своего: все нукеры и женщины давно забыли, что старшая жена не она, а старая Фехула, Алги-мурза помнит и любит только ее детей, двоих мальчишек и девочку. Только ее он берет в дальние походы или при поездках в города. Но… Но это вовсе не означало, что она перестала быть русской.
Утром мурзу разбудили женские ласки и он окончательно оттаял, более не огорчаясь по поводу превратностей судьбы. Алги-мурза даже рассказал со смехом историю о том, как хан, желая подшутить над русским, дозволил ему поселиться в христианском монастыре, что вырублен в скале немного дальше Бахчи-сарая. Однако русский, не моргнув глазом, взашей выгнал всех православных отцов на улицу, поселил свою колдунью за алтарем, повыбрасывал лампады… Бедные святоши кинулись хану в ноги и Девлету пришлось самому уговаривать Менги-нукера вернуть монахам хоть половину келий, и разрешить неверным поставить под сводами пещеры свой нечестивый храм взамен оскверненного скального.
Некоторое время посозерцав баранью ногу, Алги-мурза махнул рукой, опоясался саблей, надел непривычные войлочные туфли и отправился во дворец.
Даша ногу съела, а затем, переступив через сытость, запихнула внутрь две пшеничные лепешки. Хочешь быть красивой – приходится страдать. Начнешь есть меньше – сразу похудеешь, станешь тощей, как горная коза. И муж наверняка начнет коситься в сторону красоток помоложе. Затем она натянула черные шерстяные шаровары, куртку из тонкого войлока, сверху накинула халат, накрыла волосы платком и вышла из шатра, прикрыв ладонью глаза от ослепительного солнца.
Вокруг ханского дворца кипел жизнью большой поселок. Здесь, где даже не имелось стен или обычных изгородей, селились люди, открывали свои лавки купцы, разбивали шатры мурзы разных родов. Ну, шатры ладно. Их нетрудно сложить и увезти наверх, в Чуфут-кале. Но почему люди и купцы ставят здесь свои дома? Неужели они думают, что власть татар будет длиться вечно? Что никогда не придет сюда враг отомстить за вековые обиды?
По узкой тропинке она стала подниматься наверх, прикрывая платком лицо от нескромных взглядов. Миновала два небольших полотняных навеса с перезревшими дынями и арбузами, коричнево-красными финиками и виноградом, ступила на пыльную узкую улицу, застроенную низкими глиняными домиками. Точнее, мазанками – замазанными глиной деревянные, а то и вовсе плетеные из прутьев стены. Побеленные, они выглядели довольно прочно, а перекрывающие улицу навесы перед каждым прилавкам прибавляли им солидности.
Женщина шла, поглядывая по сторонам и выискивая знакомый с далекого детства товар. Шелка, сбруя, сафьян и войлок, ковры – все не то. Наконец Даша остановилась у лавки, перед которой были выставлены резные деревянные сундуки, выложены ситцы, груды восковых свечей, гвозди, скобы, мех, жупаны из тисненой тюленьей кожи, зеркала, иголки.
– Чего желаете? – моментально подскочил к ней румяный лопоухий мальчишка. – Такой красе несомненно зеркало по нраву придется.
– А сундук почем?
– Алтын штука! Целиком, вместе с крышкой и донышком. Сто лет служить станет, а уж потом можно и покрасить будет.
– Хороший-то товар небось прячете? – женщина решительно двинулась вперед, в глубину лавки, зашла за прилавок, ткнула ногой один из стоящих там сундуков. – Этот красивше станет.
– А коли по нраву, так можно и освободить, – уже не так бодро предложил мальчишка. – Хоть все отдадим, был бы товар по нраву!
– Сколько?
– Алтын.
– Дорого чего-то все у тебя. Хозяина небось обманываешь, половину выручки себе в загашник прячешь?
– Да как можно, красавица?! Я весь на виду, на слуху…
– Хозяина-то позови, у него и проверю.
Мальчишка сник, но заглянул за высоко выстроенные сундуки, позвал:
– Дядя Федот, тут татарка недовольная зовет…
– Опять дерзишь, сорванец! – послышался грозный рык, и из-за сундуковой стены появился купец: высокий, дородный, весь русый и курчавый – и волосы, и борода. – Чем обидел тебя щенок этот, красавица? Желаешь, прям сейчас выпорю?!
– Сундук почем?
– Да по алтыну продаем. Без прибытку, только бы назад не тащить.
– Сундуки-то холмогорские, – усмехнулась Даша. – Их там у моря студеного стар и млад строгают. Товаром грузят, до Москвы везут, а там и выкидывают за ненадобностью.
– За морем телушка полушка, да рубль перевоз, – низким басом пропел купец. – Да уж ладно, ради глаз красивых, да голоса медового, два сундука за алтын отдам.
– Да далеко ли вез? – покачала головой женщина. – С Холмогор холодных, али с Москвы златоглавой?
– С Москвы, – понуро кивнул купец. – Твоя правда, красавица. Ладно, три за алтын отдам.
– А в Астрахань не возишь?
– Что мне там делать? Там своих людей торговых хватает.
– Не бойся, скоро не станет. Муж сказывал, возьмет он Астрахань будущей весной. Султан семнадцать тысяч янычар прислал, сто пушек, да татары еще помогут. Сможешь спокойно в Астрахань ходить, не станет там русских людей. А сундуки я у тебя, купец, не куплю. Жадный ты.
Даша развернулась и вышла из лавки.
– Тишка, – выйдя следом за ней, положил купец руку на плечо своего постреленка. – Ну-ка, пройдись за этой татаркой. Посмотри, куда пойдет, к кому, куда вернется. Может, узнаем, кто такая…
Он пригладил густую окладистую бороду и задумчиво произнес:
– Кажись, надоть мне в Москву за товаром ехать.

* * *

Царь встретил их в уже знакомом зале, сидя на троне, и со все тем же немецким лекарем, крутящимся рядом.
– А-а, Константин Алексеевич приехал, – кивнул Иван Васильевич. – Как дорога?
– Да по снежку молодому и прокатиться приятно, государь, – одной головой поклонился Росин. – Вот только смотрю, темновато у вас во дворце. Слюда обмерзла, ставни местами закрыты. Я так мыслю, стекла вам нужно купить на моей мануфактуре. С ними и светло, и тепло, и видно, что снаружи творится.
– Вижу, вижу, – рассмеялся правитель. – Совсем ты в купцы заделался. Только и знаешь, что продать чего-нибудь, или заказ в приказе вытребовать. Мзду дьякам, сказывали, давал!
– Ну да, – кивнул Росин. – А они бегали от меня по двору и кричали «Не надо!». Куда денешься, коли без «подмазки» порох гранулированный травой сушеной обзывают? А продать захочешь, так сразу «Государь не велит»… Хоть бы одно чего выбрали, право слово.
– Что же это, порох у купцов в приказе не покупают? – удивленно взглянул Иван Васильевич на боярского сына Толбузина.
– Сказывают, все погреба забиты, государь, – пожал плечами опричник. – Все крепости снаряжены по полному призору, и потребности насущные так же пополняются с лихвой.
– Ну, коли с лихвой, – пожал плечами Иван Васильевич, – вели объявить мое дозволение зелье огненное всем охотникам невозбранно продавать! Пусть привыкают…
– Скажи, государь, – подступил ближе Росин. – Неужто снадобье колдуна узкоглазого не помогло?
– От болей суставных? Да помогло, Константин Алексеевич, помогло. Ныне никаких болезней не чувствую.
– А чего тогда лекарь тут крутится? – указал головой на тощего немца гость.
– Пусть, – отмахнулся царь. – Митрополит Филипп мне и так все уши прожужжал. Дескать, не по-божески, срамно, ересь, отступничество помощь у колдунов принимать. Душу погубить можно, грех смертный… Вот только схизматиком этим и отговариваюсь. На него митрополит косится, но терпит. Вроде как за христианина считает. Хотя и странно.
– Кровопийцы они все, – кратко высказал свое мнение Росин. – Кровопийцы и жулики. Хоть кровь пускать себе не давайте, государь. Зарежет.
– Ты меня не пугай, Константин Алексеевич, – покачал головой царь. – Мне и так есть чего опасаться.
– Так почто звал, государь? – тоже посерьезнел Костя. – К чему готовиться.
– К чародейству, – поднялся с трона Иван Васильевич и спустился к гостю. – Решил я, по примеру басурман проклятых, к силам колдовским прибегнуть. Силы неведомые призвать. А поскольку касаться дела сего мне митрополит запретил настрого, то поручаю его тебе. Хитроумие твое нам известно, как и бесстрашие к ведуньям и чернокнижникам всяким. Тебе, стало быть, их на службу и звать.
– Опять? – не понял Росин. – Ведь сортировал же уже!
– С ними службу исполнять и станешь, – подал голос Андрей Толбузин. – Все в целости дома у меня сидят. Сберег, прости Господи.
– Тогда что от меня нужно?
– Нужно заставить их чародейство важное свершить, – глядя прямо в глаза Росина сообщил царь. – И уверенность поиметь, что действенно оно, а не ради корыстия изображается.
– Порчу на кого навести, или сглаз снять?
– Рать османскую остановить.
– Войско вражеское разгромить? – не поверил своим ушам Костя. – Колдовством? Да вы что, с ума посходили?
– Константин Алексеевич!!! – рявкнул опричник, положив руку на рукоять сабли, но государь то ли не заметил, то ли решил не замечать сорвавшихся от волнения с губ гостя слов.
– Семнадцать тысяч янычар султан к Азову прислал. Сто пушек для похода приготовил, – Иван Васильевич обошел Росина и остановился перед боярским сыном. – Вести про то к нам и от людей торговых, что в басурманские земли с товаром плавают, доходили, и от доверенных людей разных. И казаки донские присутствие янычар в Азове подтвердили, а потому напасть сию явной можно считать и неизбежной.
– Так, государь, – запнулся Костя. – Колдовство, оно ведь дело такое… Мозги попарить еще куда ни шло, но не воевать же им?! Рать собирать надо!
– Басурмане-то воюют! – повысил голос Иван Васильевич. – Почти две тысячи стрельцов о прошлом годе в степи чудища земляные потоптали! Чернигов заклятиями своими взять смогли! Земли путивльские разорили. Это как, Константин Алексеевич?
Возразить на это Росин ничего не смог, лишь упрямо играя в ответ желваками.
– И потом… – царь ушел от Толбузина и принялся прогуливаться перед гостем. – Ливонскую вотчину нашу древнюю, на верность мне присягнувшую, Польша, Германия, Литва и Швеция, ако псы голодные, на части порвать норовят, а потому войско небольшое послать туда надобно. После разгрома черниговского литвины на земли вдоль Десны зарятся, и туда так же рать поставить потребно. Черту Засечную стрельцами и детьми боярскими надобно заполнить, от набегов татарских защититься. Земли у моря студеного от свенов усилить. Двести тысяч служилых людей под свою руку, что ни год, собираю, Константин Алексеевич, а оторвать для войны некого. Стая шакалья вокруг рубежей русских рыскает, и на каждую сторону доглядывать надобно, везде силу крепкую иметь.
Царь вернулся к трону, уселся положив руки на подлокотники, продолжил:
– То не все еще, Константин Алексеевич. Янычары, то не степняки дикие и несчитанные, неизвестно чью руку держащие. Силы это самолично султанские. Они и к бою крепкому способнее, и обиду за них султан тоже испытывать станет, как за себя. А посему положение мое, Константин Алексеевич, тяжкое. Коли противиться наступлению не стану, земли все волжские и кавказские османы у меня отторгнут, рубежи русские оголят. Разбойники лихие опять кровь начнут сосать у Руси, земли грабить, людей в полон угонять. А разгроми я янычар басурманских – обиду нанесу султану. Отомстить ему захочется, доблесть и силу показать. Рати он свои с других рубежей сюда переместит, и война тогда начнется куда как тяжкая. А стране она ох как не нужна. Силен больно султан, втрое против моей армию имеет.
– Так что же, лапки теперь задрать?
– Нужно, Константин Алексеевич, ссоры сей неисправимой избежать попытаться. А посему никаких воинов своих супротив янычар я посылать не стану. Казакам донским уже повеление послал с земель своих вверх, к черте Засечной уйти и препятствий нехристям не чинить. Для Астрахани припас большой ядер, зелья огненного, еды и вина и иного добра заготовил, и по весне вниз по Волге спущу, дабы в осаде, коли случится, они могли сидеть долго и тягостей больших не испытывали. Но главную надежду на тебя, Константин Алексеевич, возлагаю. Заставь чародеев своих колдовством да знахарством своим янычар до Астрахани не допустить. Пусть без крови и обид явных назад отступят, от намерений своих откажутся.
– Но ведь… Ведь колдовство, это все бред, выдумки ненормальных дикарей.
– Настоящим повелеваю тебе, боярин Константин Алексеевич Росин, – торжественным голосом объявил царь, – с помощью чернокнижников, тобою отобранных, их колдовского умения и своего хитроумия воинство басурманское, что к Астрахани нынешней весною отправиться собирается, остановить, и вспять обратить без урона для государства нашего.
– Вот черт! – только и выдохнул Костя.
– Не возбраняется, – кивнул государь. – Коли потребуется, хоть к черту обращайся, хоть к богам языческим, хоть к чарам черным и непотребным. Я, как помазанник Божий, грех твой потом отмолю. И митрополита заставлю пред Господом за тебя заступиться. Ступай, Константин Алексеевич, службу свою начинай.
Росину больше ничего не оставалось, кроме как поклониться и выйти из царских палат.
– О чем думаешь, Константин Алексеевич? – нагнал его Андрей Толбузин.
– О том, как я влип во всю эту историю.
– А не о том, как к князю литовскому удрать?
– Ты меня что, совсем за выродка держишь, Андрей? – резко остановился Росин.
– Извини, Константин Алексеевич, – тут же пошел на попятный опричник. – Извини, обидеть не хотел. Курбский вон, Андрей Михайлович. Воевода известный, побед сколько одержал. Так ведь сбежал, собака. Уж и не понимаю, что за помрачение на него нашло. В лазутчики польские вдруг заделался, земли государевы раздал, да и сбежал к схизматикам, жену и дитя малое бросив.
– Это ты меня так утешаешь? – поинтересовался Костя. – С предателем сравнивая?
– Я это к тому, что и здесь без колдовства явно не обошлось. Все вокруг к темным силам прибегают, Константин Алексеевич. Посему, как ни противно, но и нам силу сию опробовать надо.
– Колдовство, колдовство… – тихо зарычал Росин. – Ты сам-то в него веришь, боярин Андрей?
– Дьяк Даниил Адашев монстров из земли слепленных и на рать пущенных своими глазами видел, стрельцы, туличи, черниговцы про них рассказывали, – ушел от прямого ответа Толбузин. – Зализа сказывал, как в лифлянских землях епископ нечисть лесную и болотную на них наслал. И еще сказывал, что и ты, Константин Алексеевич, вместе с ними в ловушку эту попал. Правда ли сие, али выдумки?
– Это была галлюцинация.
– Что говоришь, Константин Алексеевич? – не понял мудреного слова опричник.
– Говорю, что до сих пол глазам собственным не верю после той истории, – огрызнулся Костя.
– Так что ты делать собираешься, боярин? – вернулся к началу разговора боярский сын Толбузин.
– Что делать? – пожал плечами Росин. – Ну, коли я боярин и службу государеву нести обязан, то приказ выполню, и все для выполнения царской воли сделаю… А ты, боярин Андрей, свидетелем мне станешь, что от поручения я не отлынивал и исполнил все в точности… Или, по крайней мере, сделал все возможное.
– Что же, я рад намерениям твоим таким, Константин Алексеевич, – облегченно кивнул опричник. – А что тебе для этого потребно?
– Кол. Хороший сосновый кол, прочно вкопанный у тебя на дворе.
– Ну, коли нужен, – пожал плечами боярский сын, – то велю сегодня холопам, чтобы вкопали.
– И еще… Награду какую ведьмакам этим обещать? Соблазн для них большой должен быть. Как награда немалая, так и кара жестокая. А дальше пусть сами решают, чего они могут, а что нет.

* * *

Из сотен претендентов на звание «придворного мага» и соответствующего вознаграждение через поставленное Костей сито пробралось всего четверо: похожая на бабу-ягу худощавая и сгорбленная старушенция с клюкой, щекастая и добродушная бабулька, укутанная в десятки темно-коричневых пуховых платков, еще крепкий бородатый старик и благообразный монах в потертой, как у самого Росина, рясе. Пятым, пропущенных, можно сказать, по блату, оставался саам. Всех их Костя и собрал в трапезной, с одной стороны подогреваемой жарко натопленной печью, а с другой – обдуваемой морозным ветерком из распахнутого окна.
– Значит, так, товарищи колдуны и чернокнижники, – сообщил, присев на край стола, Росин. – Настала вам пора использовать ваши могучие неведомые силы для блага нашей страны. Коли сможете сделать это, государь обещает вам золота по сто рублей, земли по тысяче чатей, да еще и по деревне в полсотни дворов в вечное наследное владение. Ну, а коли не сможете, так вот кол сосновый из окна хорошо виден. На него и сядете. Верно я говорю, боярин Андрей?
– Истинный крест, – размеренно перекрестился опричник. – И то и то исполню в полной мере. Богом клянусь.
– А что сделать-то надо, милок? – поинтересовалась милая старушка.
– Дело надо сделать благое, товарищи чернокнижники, – цыкнул зубом Костя. – Стало нам известно, что по весне войско басурманское от крепости Азов, что на Черном море, к городу Астрахань, что на Каспийском большая рать собирается пойти. Янычар одних семнадцать тысяч, сто пушек, татар несметное количество. Воевать с ними государю недосуг, а потому повелевает он вам чары свои в полной мере употребить, и нашествие это остановить безо всякой воинской помощи. Самим. Вот…
Росин тяжело вздохнул, и закончил:
– Сейчас холопы вас по светелкам вашим обратно разведут, и одних оставят. А охрану я повелел снять. Посидите, подумайте. Коли кто свершить чудо сие способен, сюда возвращайтесь, здесь ждать стану. А коли сомневаетесь в силах своих, и на кол садиться не желаете, бегите лучше сами. Тихо и тайно, дабы имени вашего никто не прознал. Семен! Сюда иди! Разведи гостей наших по комнатам, пусть отдохнут.
Подождав, пока чародеи выйдут из трапезной, Костя подошел к окну с видом на кол и закрыл ставни.
– Нет, боярин Андрей, надо тебе у меня стекла купить. Ну что же это такое: захочешь выглянуть, надо ставни распахивать и мороз внутрь впускать!
– Баловство это, Константин Алексеевич, стекла всякие. Можно окно пузырем бычьим затянуть, можно тряпицей промасленной, можно слюду беломорскую поставить…
– Так ведь не видно же ничего через нее, боярин! – покачал головой Костя. – Ладно, леший с вами. Пришлю несколько листов задаром. И вставлю сам, а то напортачите, как пить дать. Побьете, щелей оставите, по одному засунете ради экономии. А как нормальные окна будет, так сами еще запросите. К хорошему быстро привыкаешь.
– Зря ты так, Константин Алексеевич. Разбегутся ведь!
– Кто? Стекла?
– Да какие стекла! – отмахнулся опричник. – Колдуны твои разбегутся. Кому же охота на кол попадать?
– А ты чего желаешь, боярин Андрей? – Костя покачал головой. – Ну ладно, посадим мы их под замок. Скажем: колдуй, не того запорем насмерть. А толку что, если не может он ничего?! Ты хоть понимаешь, что сделается тогда? Астрахань – тю-тю, море Каспийское – тю-тю, Северный Кавказ – тю-тю, Волга – тю-тю. Ты этого хочешь? Нет, боярин, нахрапом мы тут толку не добьемся. Пусть чародеи-чернокнижники сами решают, способны они подвиг этакий совершить, или нет. Приманка им подкинута хорошая, так просто не откажутся. Коли чуют в себе силу нужную, обязательно попробуют. А коли сами знают, что добиться победы над целым войском им не по силам, так пусть лучше сразу сбегут, дабы надежды лишней нам не давать.
– А если все разбегутся?
– Если все разбегутся, значит и говорить не о чем. Туфта все это колдовство и обман чистой воды. Сразу все ясно станет, без сомнений.
– А государю ты что скажешь?
– Что есть, то и скажу. Нельзя дела государственные колдовскими способами решить. Головой надо работать.
– Ты хоть понимаешь, Константин Алексеевич, что царь с тобой за это сделает?!
– А я не государю, я Родине служу, – мотнул головой Росин. – Волга русская река, и таковой должна оставаться навеки. Скажу я ему, что колдовством тут ничего не сделаешь, что чародеев всех отпустил. Мне-то он, пожалуй, голову и срубит, зато вместо жуликов этих с травками-метелками, нормальную рать в поволжские степи пошлет. А русских ратников победить невозможно. Так что и Волга наша останется, и Астрахань.
– Опять ты крамолу говоришь, Константин Алексеевич, – подергал себя за бороду опричник. – И опять я обидеться на тебя не могу. Только, боюсь, полетит моя головушка следом за твоей.
– Жалко?
– А ты думаешь, Константин Алексеевич?
– А вот скажи, боярин Андрей, – прищурился Росин. – А на поле бранном, супротив янычар сражаясь, за Волгу нашу ты голову сложить готов?
– Живота своего ради Святой Руси щадить не привык! – стукнул кулаком по столу опричник.
– Вот ради нее голову и сложишь, – обещающе кивнул Костя. – А в степи сухой, или здесь на плахе – какая разница? Цель-то одна и та же, Волгу от ворога уберечь.
– С тобой, Константин Алексеевич, поговоришь, так просто сердце радуется, – с явным сарказмом покачал головой Толбузин. – Токмо что ни мысль, а каждый раз у тебя с ног на голову встает!
– А давай выпьем, сын боярский?
– Что ты, Константин Алексеевич? – удивился опричник. – Среда же сегодня! Пост.
– Слушай, боярин, – вздохнул Росин. – Не нам с тобой, при том, чем мы занимаемся, о заповедях церковных вспоминать. Знобит у меня нутро чего-то, до самых позвонков. Выпить хочется, аж жуть. Давай?..
– А ну и давай, – согласился опричник и пошел к дверям. – Софья! Слышишь меня? Водки принеси с огурчиком и капустой квашеной. У нас тут в трапезной четверг настал. Ведьмы наколдовали.
Не в пример прошлому разу, ключница быстро принесла поднос с большим кувшином и двумя плошками, в одной из которых лежало множество очень маленьких огурчиков, а в другой – тонко пошинкованная белоснежная капуста с алыми прожилками моркови и багровыми шариками клюквы.
– Наливай, – нетерпеливо потер руки Росин. – Давненько я не пробовал этого благородного напитка.
– Яблочная, – сообщил Толбузин. – Через березовые угли пропуще…
– Ты наливай, боярин, – перебил его Костя. – Как опробуем, так и расскажешь…
Опричник взял кувшин, наполнил медные чарки, прихватил пальцами щепоть капусты.
– Ну, – предложил Росин. – Чтобы нашелся среди колдунов хоть один!
Бояре одновременно опрокинули чарки в рот – и тут дверь в трапезную приоткрылась, и внутрь скромно просочился самоед.
– Я думал. Думал много. Сам может сделать.
– Ты согласен остановить османскую армию? – забыв закусить, удивился Росин.
– Москва хорошо, царь хорошо. Русский царь добрый, его враги злые сильно. Нужно Москве помогать.
– А про кол ты помнишь, самоед? – не удержался от вопроса опричник.
– Кол не страшен. От кола сам не умрет, – покачал головой шаман. – Сам зарежут. Пока сам жив, царству хорошо. Беда нет. Сам жив, тьма уйдет. Кола не станет.
– Логично, – кивнул Росин. – Если несчастья обрушатся на Русь после его смерти, значит добиться успехов янычарам не получится. И на кол саама посадить не получится. Потому, что беды получатся только после его смерти. Значит, до смерти сажать его не за что, а после некого. Наливай.
– Ты хороший человек, – довольный услышанным, ткнул его пальцем в грудь саам. – Ты мудрый человек. Жалко, мертвый.
У Боярского сына Толбузина дернулась рука, и он пролил водку на стол:
– Как мертвый?
– Линии не вижу. Как родился не вижу. Мать отец не вижу. Нет его совсем. Мертвый.
– Покойник не против выпить, боярин Андрей, – невозмутимо напомнил Росин. – Ты будешь, саам?
– То сам не пей. То саму яд. Сам грибы ест, они тебе яд.
– В общем-то, конечно, отрава, – взялся за чарку Костя. – Ну что, за здоровье?
– Подожди, Константин Алексеевич, – остановил его руку опричник. – Как это ты мертвый?
– Мертвый, живой, какая разница? – пожал плечами Росин. – Главное, что и дело делаю, и детей рожаю, и водку пью. Чего тебе еще надо, боярин?
– Нет, подожди, – в голосе Толбузина прорезались нехорошие нотки. – Ты, Константин Алексеевич, даже не удивился тому, что ты мертвый. Я видел!
– Я не удивился тому, что самоед не видит, как я родился, боярин Андрей.
– А почему?
– Слушай, боярин, – примирительно улыбнулся Костя. – Не нужно тебе этого знать, честное слово. На дыбе я повисел, поручения разные исполнял, за Русь Святую на поле боя кровь проливал. Стало быть, верить мне можно. Что еще?
– Я хочу знать, Константин Алексеевич, что ты скрываешь в прошлом своем?
– Не в прошлом, боярин Андрей, – покачал головой Росин. – В будущем. Потому, как я еще не родился. И появлюсь я на свет через четыреста пятьдесят лет. Не помню, как от сотворения мира, а от рождества Христова году в тысяча девятьсот семьдесят первом, в городе, что стоять станет в Северной пустоши, в самых болотинах невского устья. И зваться этот город будет Ленинград, в честь нового пророка, обещавшего установить Рай прямо на земле, а создавшего здесь Ад, в котором сгорело больше людей православных, что живет сейчас во всей Руси…
– Стой, – испугался опричник и торопливо опрокинул чарку. – Молчи. Не хочу знать. Не надо…
– Вот и я про то, – согласился Росин. – Не надо.
– Нет, надо! – стукнул чаркой о стол Толбузин. – Неужели все, что мы сейчас здесь творим, прахом все пойдет?! Чего ради мы тогда стараемся, чего ради животы кладем?!
– Не пойдет, боярин, не бойся, – усмехнулся Росин. – Скинули мы адское учение, избавились. Чай, люди русские и в рабстве жить не приучены. А уж потом я сюда и попал. Напрасно ты в деяниях своих сомневаешься. Русь Святая бессмертна. Бывают в судьбе ее годы тяжкие, бывают годины радостные. Но как бы плохо не было, помнить нужно, что русский дух на земле этой живет. А значит, не пропадет, поднимется, всегда поднимется Отчизна наша! И даже когда видишь, что гибнет она, в пропасть катится, рук опускать нельзя. Труд твой не пропадет. Жизнь, на алтарь ее положенная, понапрасну не сгинет. Поднимется Русь все равно, благодаря труду и крови нашей поднимется. За Русь погибать не страшно. Потому, что всегда знаешь: не зря!
– Сам согласен, – оживился самоед. – Сам знает. Сам пришел, вместе один станем. Москва хорошо, сам хорошо. Всегда хорошо.
– Ох, тяжко с тобой, Константин Алексеевич. Никогда не знаешь, чем разговор кончится, – опричник, поднес кувшин ко рту и надолго к нему прильнул. Оторвавшись, облегченно перевел дух, стянув с лысины тюбетейку, промакнул ею рот, и поинтересовался: – Когда колдовать начнем?
– Земля нужен, – сообщил саам. – Обряд на земле делать надо. Там, что защищать надо. Волос надо. Волос земли держателя. На котором земля держится.
– Земли держателя? – опричник задумчиво почесал за ухо. – Государя, получается? Волос Ивана Васильевича? Ведь это он на правление землями нашими именем Господа помазан?
– Помазан хорошо. Волос его нужен.
– Много? Пряди хватит?
– Хватит, хватит, – кивнул самоед. – На все хватит.
– Тогда я завтра спрошу. Думаю, даст государь. Он под покровительством Божьим, ему бояться нечего.
– А под Астрахань с нами поедешь, боярин Андрей? – поинтересовался Росин. – Как я понимаю, колдовать придется именно там. На тех землях, которые необходимо защитить.
– Поеду, – кивнул Толбузин. – Моя голова теперича с вашими заодно. Хоть посмотрю, чего ради рискую.

* * *

Единственным, но неожиданным препятствием для быстрого пути оказалось то, что самоед не умел ездить верхом. Впрочем, это было не очень страшно – Костя Росин, когда ухнулся в это время, тоже лошадей побаивался. И ничего, в седле держаться научился, и довольно быстро.
Однако саам категорически отказывался даже приближаться к низкорослым пузатым зверям, упрашивая, чтобы ему разрешили пойти пешком. В конце концов боярский сын Толбузин отступил и позволил шаману ехать на санях. А заодно уж повелел собрать в дорогу санный обоз – путь предстоял неблизкий, а потому проще загрузить припасом несколько повозок, чем упаковывать лишние тюки в чересседельные сумки и гнать перед собой целый табун грузовых коней.
Поход начался с Клязьмы. Съехав на лед, обоз из десяти саней, сопровождаемый тремя десятками Росинских и Толбузинских холопов, двинулся вниз по течению, влившись в почти непрерывный поток из тяжелогруженых саней и телег. Шли ходко – по берегам высилось немалое количество постоялых дворов, а потому тратить время на разведение огня, приготовление ужина, на обустройства лагеря не приходилось – тратить приходилось серебро. В день под полозья ложилось верст по тридцать, а потому до богатого града Владимира добрались всего за десять дней.
Впрочем дальше получилось идти еще быстрее: река стала заметно шире, сани двигались по два ряда в каждую сторону, и запряженные попарно боярские сани легко обгоняли медлительные мужицкие и купеческие повозки, в то время, как веселые холопы с гиканьем расчищали путь. К Нижнему Новгороду вышли спустя двенадцать дней после Владимира и повернули вниз по широкой Волге.
От Нижнего до Казани всего-то полтораста с гаком верст, примерно как от Владимира до Нижнего, но этот путь потребовал уже два десятка дней. Каждый вечер, задолго до темноты, опричник выбирал место для лагеря, и холопы торопливо ставили два шатра – себе и боярам, заготавливали дрова. Уже в сумерках разгорался огонь, на котором в большом казане варилась густая мясная каша. Росин и Толбузин не привередничали, ели из общего котла, а вот самоед нередко отказывался от еды, отходил от лагеря и с головой зарывался в снег. Вскоре его горячее дыхание пробивало в сугробе небольшую отдушину, отчего убежище шамана начинало напоминать медвежью берлогу, и там, под толстым снежным одеялом он и оставался до рассвета.
После двадцати лет в составе Руси, движение по Волге здесь стало куда как оживленнее, и татары не смотрели волком, а улыбались дружелюбно и норовили продать что-нибудь из скотины: барана, козу, слабого жеребенка или кобылу, а то и верблюда. Свиней, правда не держали, и русских путников это огорчало, но Толбузин только смеялся:
– Ничего! Дай срок, и свиней разведут. Жрать, может, и не станут по своему басурманскому обыкновению, но нам солонину заготовят.
Пару раз он покупал барашков на ужин, но когда Росин из любопытства хотел взять верблюда, отговорил – доить дескать, не умеешь, стричь рано, а мясо столько сразу не сожрать, придется сани излишне перегружать.
За Казанью волжские берега окончательно опустели. Лишь изредка встречались небольшие деревянные или земляные крепостицы со странными однообразными названиями: Белый Яр, Нижний Яр, Черный Яр, Морковный Яр, Светлый Яр. День проходил за днем, но вокруг не менялось ничего – конские копыта топтали многократно перемолотый ногами, колесами и полозьями снег, медленно сдвигались назад пологие берега безлесые берега. Иногда казалось, что отряд просто топчется на месте, не сдвигаясь никуда, или ходит по кругу, минуя раз за разом одни и те же места.
По счастью, время от времени они нагоняли длинные купеческие обозы – в сотни, а то и тысячи повозок, и тогда из странного, эфемерного состояния бегущей по перекладинам колеса белки они возвращались в мир реальный, в котором случаются события, проживают иные люди, глаз улавливает новое, незнакомое зрелище.
Некоторые купцы предупреждали, что дорога опасна и предлагали остаться вместе с обозом. Некоторые четно предлагали серебро, чтобы три десятка молодых, сильных воинов не торопились, а присоединились к ним. Но Толбузин только добродушно смеялся, и вскоре очередной караван оставался позади.
Несколько раз на берегу Волги и вправду появлялись отряды всадников, поглядывающих сверху вниз на небольшой обоз – но сабли и доспехи, которыми поблескивали холопы Толбузина, и пищали, что откровенно выставляли напоказ холопы Росина отбивали у конников желание познакомиться с путниками поближе.
За месяц этакого «небытия» погода заметно изменилась. Снег стал рыхловатым и похрустывал образующимися на солнце льдинками, лед наоборот побелел. Днем настолько потеплело, что молодые холопы даже скидывали налатники и шапки на сани и расстегивали рубахи. Самоед перестал зарываться в сугробы, жалуясь, что снег ночью тает и подмачивает одежду. Теперь он спал в одном шатре с боярами, временами досаждая им полуночными заунывными напевами.
Андрей Толбузин начал всерьез опасаться за прочность льда, и теперь вел обоз по берегу, из-за чего скорость заметно снизилась – слишком часто приходилось перебираться через какие-то взгорки, ерики, овраги и просто ямы.
Ледоход застал их уже совсем недалеко от цели – возле казацкого поселения Каменный Яр. Местные жители всячески уговаривали путников остаться у них до конца половодья, чтобы не оказаться в воде на низком месте, но Толбузин понадеялся успеть добраться до города до разлива реки – оставалось-то всего дней пять! Но не успел…
Всего в одном дне пути от Астрахани, у наримановского кочевья, выкатившаяся из волжского русла темная холодная вода заставила отряд повернуть на запад и торопливо убегать в сторону Черного моря, лихорадочно выискивая достаточно обширный и высокий взгорок, чтобы переждать на нем весеннюю воду. На протяжении недели каждый день казалось, что от талой воды удалось оторваться – но каждое утро путники обнаруживали, что в потемках половодье подобралось почти к самому лагерю, и нужно как можно скорее уходить дальше, пока ноги не начали подмокать.
Весна отстала от них только на шестой день, но опричник предпочел сделать еще два перехода, лишь бы не обнаружить себя как-то утром плавающем посреди медленно стекающего в море потока.
– Между прочим, – сообщил он Косте, – где-то здесь и пойдут через месяц янычары, чтобы захватить Астрахань.
– То есть, именно эти места и нужно защитить? – на всякий случай уточнил Росин.
– Наверное, да, – пожал плечами боярский сын. Почти два месяца пути успели зашорить истинную цель путешествия, подменив ее стремлением любой ценой добраться до Астрахани. – Да, именно эти земли, отсюда и до Волги, нужно защитить от басурман.
– Тогда начнем?
– Ну, в общем… – огляделся Толбузин, – земли-то и вправду те. Наверное, прав ты Константин Алексеевич. Здесь нам и нужно начинать.
Костя Росин отошел к саням, на которых безмятежно валялся шаман, и сообщил:
– Вставай, самоед. Это здесь.
– Здесь? – оживился саам, тоже изрядно уставший от бесконечного путешествия. – Это хорошо, что здесь. Живая земля. Хорошая земля. Добро не видела, добро запомнит.
Он слез с саней и принялся бродить среди пятен талого снега, между которых проглядывала наружу чахлая прошлогодняя, а местами и молодая, только-только проклюнувшаяся трава.
– Здесь надо! – наконец указал он на глинистую проплешину, образовавшуюся на месте осыпавшейся сусликовой норы. – Огонь здесь надо.
– Костер, что ли, развести? – уточнил Росин.
– Да, костел, – подтвердил саам.
– Из чего же разводить его, Константин Алексеевич? – развел руками опричник. – Сам видишь, кроме снега и травы ничего кругом нет. Да и то сырое все. Кизяк искать… Так тоже сырой.
– Огонь надо. Земля согреть, русский полюбить. Без огонь никак.
– Огонь, огонь… – задумчиво осмотрел лагерь Толбузин. – Макар! Сани вологодские старые разгружай. Скидывай все. Сено сразу лошадям высыпи, овса тоже дай, но в меру. Туки с пшеном и гречей на другие сани раскидай. А эти – руби к лешему на дрова. И все их самоеду отдай, пусть палит, сколько надо.
– Так ведь… Хорошие сани, барин, – не поверил своим ушам холоп – Послужат еще!
– Делай, что велено! – рыкнул опричник, и паренек, недовольно поморщившись, подчинился.
Прочная древесина поддавалась топору неохотно, и разламывание саней шло медленно, но сааму хватило всего десятка мерных палок, получившихся из оглоблей. С ними он отошел к облюбованной проплешине, уложил шалашиком, наклонился, что-то тихо бормоча.
К небу потянулся белесый дымок, потом неожиданно резко полыхнуло пламя, охватившее сразу все поленья. Самоед, торопливо поджав под себя ноги, сложил руки на груди и заунывно запел, раскачиваясь совершенно не в такт мелодии. С любопытством наблюдающий за ним Росин вскоре заметил, что он не просто раскачивается в другом ритме – совершенно иначе, следуя какой-то своей мелодии покачивается из стороны в сторону голова, поднимаются и опускаются плечи, дрожат пальцы, опускаются и поднимаются сомкнутые руки. Создавалось впечатление, что шаман состоит из кусочков множества разных людей, каждый из которых живет своей жизнью, слушает свои песни и занят своими мыслями.
Огонь полыхал одновременно на всех поленьях, поглощая каждое от верхушки до комля, а потому и прогорели они все с одинаковой скоростью, сперва превратившись в очень похожие угли, а потом одновременно испустив последний сизый дымок.
Продолжая напевать, самоед вытащил из-за пазухи овальный лоскут коричневой кожи примерно в локоть толщиной и принялся старательно выписывать на нем непонятные узоры и иероглифы, слюнявя палец и макая его в оставшуюся на месте кострища золу. Рисунки ложились только по окружности – в центре остался образовавшийся из складок крест. Но являлся крест частью ритуала, или он оказался на коже случайно, Росин так и не узнал.
– Уйя лах му… – шаман раскинул кожу на кострище, и она легла неправдоподобно ровно, словно оказалась натянута на несуществующий бубен. Саам склонил голову набок, тихонько стукнул ладонью по коже, прислушиваясь к образовавшемуся звуку. Стукнул еще раз…
Несуществующий бубен звучал!
Самоед снова запел выстукивая по коже обеими руками, и эхо от его ударов зазвучало прямо из-под земли, из-под ног людей, из-под лошадиных копыт, из-под снега и травы. Больше того – почва начала передавать вибрации от ударов, словно все бояре и холопы действительно стояли на туго натянутой коже огромного, необозримого барабана, и некий гигантский ударник выстукивает одному ему известную мелодию.
Росин поймал себя на том, что мелодия эта кажется ему знакомой. Что что-то подобное он слышал когда-то в детстве. Так давно, что уже и не помнит где – но слышал вне всякого сомнения. Он пытался прислушаться к ритму – и тонул в нем, как тонул в детстве в теплой мягкой перине, погружаясь в сон, видя перед собой мамино лицо, слыша ее голос, и радуясь тому, что открыв глаза увидит ее снова…
Костя проснулся от того, что страшно замерз. Он лежал на боку, уткнувшись головой в снежную кучу – хорошо, хоть шапку теплую под капюшон рясы надел. Андрей Толбузин громко посапывал, откинувшись на спину, его Макар уткнулся носом в недоломанные сани, других холопов тоже сморило там, кто где стоял.
Не спал только шаман, продолжая напевать что-то долгое и заунывное. Росин поднялся, подошел к нему, заглянул через плечо.
Никаких следов от костра на глиняной проплешине не осталось. Зато она стала выглядеть заметно ровнее, и на ней обнаружились некие странные иероглифы. Но это была именно глина – кожаный лоскут так же бесследно исчез.
– Ну как, получилось? – облизнув губы, поинтересовался Костя.
– Получилось, мертвый человек. Русский ныне земля. Русский добрый, земля любит. Чужак злой, земля губит. Не станет здесь никогда другой народ. Не примет земля. Только Москва примет. Всегда.
– Здорово, – кивнул Росин, ушел в шатер, скинул рясу, шапку, забрался под теплую шкуру белого медведя, что служила опричнику одеялом, и мгновенно заснул.

* * *

Отряд простоял на месте самоедовского камлания еще полторы недели, не столько пережидая половодье, сколько отдыхая после завершения трудного дела. Место своего священнодействия саам закопал – присыпал слоем земли в локоть толщиной. Он сказал, что чары станут действовать до тех пор, пока образовавшийся знак не будет разрушен человеческими руками – а найти, чтобы разрушить, его не удастся никогда, потому, что к лету он зарастет травой, а через пару лет и вовсе сольется с остальной степью.
Андрею Толбузину с немалым трудом далось решение покинуть столь драгоценный амулет, оберегающий южные рубежи Руси, оставить его без охраны – но невозможно же жить у этой проплешины вечно! Наконец, к середине мая, отряд снялся и двинулся туда, куда так стремился в последние месяцы – к Астрахани.
Добрались до города без приключений, и снова застряли – возвращаться назад на санях было нереально, а никаких судов вверх по реке пока не отправлялось. Толбузин, развлечения ради, самолично занялся торговлей, собираясь избавиться от ненужных саней и лошадей, а Росин гулял по городу, с интересом осматриваясь.
Астрахань ему не понравилась. Здесь в воздухе постоянно висел рыбный запах, влажная духота мешала дышать. Вдобавок, вокруг вились густые облака мелкой и кусачей, очень противной мошки, лезущей под одежду, в рот, нос, налипающей на глаза. Жилые строения представляли из себя обычные глиняные мазанки, знакомый по картинкам белый с зубцами кремль оказался земляной крепостью на не очень большом острове. Повеселило только то, что остров с крепостью носил тоже название, что и остров в еще несуществующем Питере, на котором стоит Петропавловская крепость – Заячий… Или это на Руси так принято?
По счастью, на четвертый день астраханского сидения подошла идущая из Персии в Холмогоры новгородская ладья – и опричнику удалось уговорить купца забрать их с собой.
Они сделали все, что могли. Теперь оставалось ждать результат.

Глава 11
Астраханский поход

В мае месяце девятьсот сорок седьмого года после великого хиджра пророка Мухаммеда из Мекки в город Медину; в год который неверные считают тысяча пятьсот шестьдесят девятым, ворота крепости Азов, являющейся самым восточным форпостом великой Оттоманской империи, распахнулись, и из них на утоптанную степную дорогу выступили ровные ряды идущих в колонну по пять янычар. Впереди, на каурой кобыле, солидно покачивался в обитом серебряными гвоздиками седле известный османский полководец Касим-паша.
Разумеется, своего драгоценного арабского жеребца в дальний войсковой переход вельможа брать не стал. Мало ли чего может случиться в пути? Плохая трава, гнилая вода или вовсе безводица, нехватка овса и ячменя… Зачем рисковать? Да и перед кем красоваться драгоценным скакуном? Перед сусликами и тушканчиками? Перед степными дикарями? Перед своей безмозглой пехотой? Перед русскими рабами? Нет, для похода сойдет и обычная выносливая татарская лошадка.
По небу ползли пухлые, упитанные облака, солнце изливало на воинов Аллаха блаженное тепло, вдоль дороги степь прорастала множеством молодых зеленых ростков, а кое-где, на возвышенностях, уже появлялись первые алые головки диких тюльпанов. Слева, по широкой глади реки, баламутили воду веслами пять галер, на бортах которых дожидались своего часа многочисленные бомбарды.
Поход обещал быть легким и победоносным. Правда, самодовольный крымский хан, не пожелавший признать над собой его командование, уже успел еще до схода снегов умчаться куда-то в набег, но военачальника это не смущало – зато не придется ни с кем делиться славой освободителя Астрахани.
Нужно отдать Девлет-Гирею должное – он честно выполнил свое обещание и не только не препятствовал, но и призывал кочующие южнее Дона ногайские племена встать под знамена султана. К мурзам родов, кочующих севернее хан, правда, не обращался – но и тому, что к ним рассылал письма сам Касим-паша не противился. Таким образом вельможе удалось заручиться согласием на участие в освободительном походе больше чем у ста родов, собрать около сорока тысяч всадников, большинство которых обещали присоединиться к янычарам во время перехода через степь, а несколько тысяч уже тянулись вперед по правую руку от непобедимой османской пехоты. К тому же новый хан прислал тысячу лошадей, повозки, телеги, упряжи, чтобы янычарское войско смогло легко собрать достаточный для дальнего перехода обоз.
Все было подготовлено отлично, учтены все мелочи и возможные опасности, найдены проводники и просчитаны все переходы.
В первую очередь янычарам предстояло разогнать разбойничьи орды казаков. По словам коменданта крепости и обитающих поблизости степняков, эти неверные, сбиваясь в шайки, грабили и вырезали целые кочевья, совершали набеги на крымские и черноморские побережья, захватывали и топили турецкие галеры, разгоняли рабов, захватывали и угоняли в невольники правоверных мусульман, а мусульманок превращали в своих наложниц.
Впрочем, какие бы страсти не рассказывали про обитателей донских берегов запуганные татары, они не могли не признать два очень важных для опытного военачальника момента: казаки почти не пользовались луками, они оборонялись от нападений пищалями, ими же пользовались при захвате галер и ногайских стойбищ. Это означало, что конная казачья армия не способна засыпать янычарский строй смертоносными стрелами. А что касается пищалей – пушки стреляют куда дальше, и никакие частоколы и завалы от них не спасают. Касим-паша не то что не опасался этих разбойников – он даже жаждал встречи с ними, дабы показать им мощь правоверного оружия, обрушить на неверных карающий меч Аллаха и стереть их с лица земли.
Истребляя казачество на своем пути, Касим-паша собирался дойти до волока, соединяющего Дон и Волгу, после чего, оставив несколько татарских тысяч в качестве прикрытия, прямым маршем отправиться на Астрахань. К тому времени, пока пешие янычары дойдут до города, галеры как раз успеют преодолеть волок и вниз по течению быстро скатятся до столицы бывшего ханства, прикрываемые по берегам в своем быстром движении стремительной степной конницей.
Примерно через месяц, к середине лета, все силы должны собраться в низовьях Волги в единый кулак. Месяц военачальник отводил на бомбардировку крепости и разрушение башен. Затем – штурм. Учитывая безлюдность поволжских земель и нищету Астраханского ханства, которое не могло построить действительно неприступную крепость, шестидесятитысячного войска при ста пушках должно хватить для победы с большим, большим избытком. Если уж османы наносят удар – то удар этот страшен и неостановим.
Впрочем, пока сражаться было не с кем. Несмотря на рассказы местных жителей о постоянно снующих вокруг казаках, никого из неверных на пути войска не попадалось. Не встретилось они и на второй, и на третий день пути. Янычары миновали впадающую в Дон реку Аскай, подошли к Салу. На пути стали попадаться брошенные остроги, окруженные высокими частоколами и глинобитными домами внутри, одинокие церкви с вынесенными из них распятиями, иконами и прочими божьими и земными ценностями. Ушедшие далеко вперед, либо прочесывающие степь по правую руку от войска разъезды возвращались с точно такими же успокаивающими вестями – пусто. Все язычники ушли, оставив свои земли и жилища на потребу врага.
На седьмой день пути янычары разбили лагерь напротив устья Северского Донца. Недавно присоединившиеся к войску Башир-мурза и Гафур-мурза предсказывали, что именно здесь, на притоке уходящей в населенные русскими земли реке их и встретят стрелецкие и казацкие рати… Но берега по обе стороны Дона по-прежнему оставались пусты.
Поджидая обещанного врага, Касим-паша дал два дня отдыха своим янычарам и гребцам на галерах – но трусливые гяуры так и не появились ввиду готового к битве воинства. Зато сюда подошли пятнадцать тысяч ногайцев еще семи родов, и вельможа, посмеявшись над пустыми страхами степняков, повелел утром двигаться дальше.
Путь по берегу Дона, до волока, мимо брошенных крепостиц и селений, мимо сиротливых причалов, облепленных чешуей и закиданных старыми, гнилыми сетями занял еще десять дней. Четырнадцатого июня янычары выстроили телеги в круг рядом с толстыми деревянными полозьями, лоснящимися от сала. Волок уходил куда-то за густую дубовую рощу, видимо посаженную в незапамятные времена специально для того, чтобы потомкам было из чего делать катки и прочные волокуши для перевозки тяжелых судов.
Галеры пристали к берегу, выбросили сходни. В сопровождении охраны, по ним спустился эмир Гундюз – в парчовом халате и розовой чалме, опоясанный широким ремнем со множеством медных блях и тяжелой нимшей в богато украшенных ножнах. Почтительно поклонившись Касим-паше, командующий флотилией тем не менее в первую очередь прошелся вдоль оставленных казаками в целости полозьях, затем отправился к роще.
Полководец, понимая, что эмир не готов разговаривать с ним до тех пор, пока не будет готов точно ответить на все вопросы, приказал расстелить молитвенный коврик, и на виду всего войска опустился на колени, вознося благодарственную молитву Великому и Милосердному, что охранил их в пути от непогоды, коварства неверных и иных бед.
Тем временем двое чернокожих мальчиков, купленных им в Египте, расстелили рядом другой коврик – покрытый яркими красно-зелеными узорами, поставили на него вазу с фруктами, сварили над небольшой жаровней кофе. Именно сюда, к обеденному коврику и подошел эмира после обхода волока.
– Приветствую вас, досточтимый Касим-паша, – склонился в почтительном поклоне флотоводец.
– Рад видеть вас, уважаемый Гундюз, – приглашающе указал на ковер паша, и собственноручно наполнил пиалу из белого кашина с сине-черным рисунком. – Что скажете о нашем путешествии?
– До сего дня оно не доставило никаких хлопот, досточтимый, – с благодарным кивком принял угощение эмир.
– Думаю, оно не причинит сильных беспокойств и в дальнейшем, – улыбнулся Касим-паша пухлыми, раскрасневшимися от горячего напитка губами. – Татарские разъезды ушли вверх по реке от нее на день пути, однако не нашли там не только гяурских воинов, но и обычных жителей. Похоже, никто не собирается мешать вам перевезти галеры от этой реки до Итиля. Или, как его называют в последнее время – Волги.
– Похоже, старинное название «река Ра» позабыто окончательно, – блеснул эрудицией эмир. – Хотя на моих картах нанесено именно это оно.
– Ничего, – кивнул Касим-паша. – Очень скоро мы сможем назвать ее рекой правоверных. Но для этого необходимо прежде всего перевезти на нее ваши галеры, эмир Гундюз.
– Ну что же, – допил кофе эмир и поставил чашку на ковер. – Как я видел, волок находится в хорошем состоянии. Деревья строевые, и в достатке. С вашего позволения, досточтимый, я отдам команды высадить корабельных плотников и толковых гребцов для рубки леса и изготовления катков и повозок. Сам я тем временем проеду по всему волоку, дабы потом не столкнуться с неожиданными трудностями. Вернусь через день. Этого срока плотникам хватит, чтобы завести волокуши под первую галеру и мы, милостью Аллаха, начнем переправу.
– Обязательно возьмите с собой тысячу сипахов! – предупредил паша, и тут же спохватился: – Я имел в виду татар. Я оставлю вам десять тысяч всадников для охраны, на случай появления неверных. Мы отдохнем здесь до утра, а затем двинемся через степь прямо на Астрахань, обложим крепость и станем ожидать там вашего прибытия.
– Надеюсь, досточтимый, что ожидать вас стану именно я, – уже поднявшийся эмир почтительно поклонился. – Спускаться вниз по течению на веслах намного легче, нежели идти пешком.
– Только не начинайте штурм без меня, – милостиво улыбнулся Касим-паша. – Оставьте и мне кусочек славы.

* * *

Меньше всего эмир Гундюз ожидал, того, что неверные оставят им в целости и сохранности весь тридцативерстный волок, по которому можно переправить из Черного моря в Каспийское хоть весь султанский флот, а потом подняться на нем по Волге хоть до Казани, хоть до Ярославля, а хоть и вовсе до Москвы. Но это оказалось именно так! Четыре ряда толстых и широких, тщательно просаленных полозьев тянулись без переломов или обрывов на всю сухопутную перемычку, огибая холмы и временами ныряя во встречные озерца. Больше того – русские не потрудились даже уничтожить или хотя бы спрятать многочисленные волокуши и катки, лежащие возле брошенного местными жителями поселка. Все, что требовалось для организации переправы – так это просто прислать сюда под надежной охраной гребцов и перевезти готовые приспособления на берег!
Вернулся эмир к Дону в самом хорошем расположении духа. Настроение не испортила даже безалаберность диких степняков, которые вместо построения нормального воинского лагеря разбили вокруг несколько обычных кочевий и, оставив возле шатров небольшие воинские отряды, мирно отправились пасти взятые в поход отары и конские табуны.
Утешало одно: разъезды для присмотра за дальними подступами к волоку они все-таки отправляли. Значит, внезапного нападения ждать не приходилось.
– Памук-мурзу ко мне, – остановил эмир ближайшего воина, приглядывающего за укладывающими катки гребцами. Тот с беспокойством покосился на таскающих дубовые бревна невольников, но спорить не решился и убежал к кораблям.
Капитан первой галеры оказался на берегу – следил за тем, как плотники заводят сверкающую свежеструганным деревом волокушу под киль стоящего носом к полозьям корабля. Молодой мароканец, одетый как янычар, разве только предпочитал кривому ятагану менее изогнутую нимшу, нравился эмиру своей исполнительностью. Он редко проявлял инициативу, но все порученное исполнял всегда точно и в срок.
– Памук, – кивнул в ответ на приветствие капитана Гундюз. – Возьми полсотни гребцов, охрану и отправляйся вдоль волока до поселка. Тут недалеко. Притащите сюда две волокуши с катками. Если повезет, сегодня до темноты успеем вытянуть на берег еще две галеры.
– А…
– А прослежу за подъемом твоего судна. Надеюсь, ты мне доверяешь, Памук?
Мароканец, кивнув, побежал за невольниками, а эмир неторопливо направился к берегу, гадая, когда же его, наконец, заметят слуги и примчатся, чтобы предложить обед и горячий кофе.
Плотники уже заканчивали крепление волокуши. Каркас с ровными дном, высокими боковыми упорами и тремя наклоненными к середине балками, обвязав сетками с чугунными ядрами, завели под днище корабля, после чего принялись набивать снизу старые шкуры, кожи, оставшиеся от срубленных дубов ветки и просто траву. Затем сетки отрезали, с помощью запасных веревок вытянув на берег и оставив сушиться. Волокуша всплыла и плотно обняла судно снизу, удерживая наклонными балками. Теперь, будучи вытащенной на берег, галера сможет так же ровно стоять на киле, как и на воде.
Несколько веревок закрепили у волокуши на углах, опустили к срезу воды катки, готовясь положить их на направляющие полозья. Кажется, пора…
– Капитаны! – достаточно громко скомандовал эмир. – Гребцов на берег!
На малых галерах, что пригодны для плавания по рекам, всего по три десятка весел с каждой стороны, и всего по одному гребцу на лопасть. Поскольку полсотни невольников увел с собой Памук-мурза, то с учетом запасных на его корабле осталось всего два десятка работников. Слишком мало, чтобы вытащить тяжело груженое судно. Придется использовать силы с двух ближайших кораблей.
Подгоняя полуобнаженных невольников плетьми, надсмотрщики быстро собрали перед галерой сотню гребцов, приказали им взяться за веревки.
– Ну-ка, все вместе… – эмир решил дать отмашку самолично, – Потащили!!!
Люди навалились на веревки. Галера начала входить носом между полозьями, волокуша коснулась катков – первые из них провернулись, заставляя судного задрать нос и просесть кормой глубоко в воду.
– Пошла, пошла, по… Навались!
Нет! Вылезя всего на пару локтей, галера остановилась, не желая сдвигаться дальше ни на шаг.
– Ладно, оставьте, – сжалился Гундюз. – Эй, надсмотрщик! Пройди по остальным кораблям, передай мой приказ собрать всех гребцов сюда. Похоже, малыми силами здесь не обойтись.
На то, чтобы возле первой галеры собралось шесть сотен человек со всей флотилии ушло почти полчаса, но зато теперь эмир был полностью уверен, что судно удастся вытащить на берег с легкостью.
– Ханчерлиоглу-мурза, – на этот раз эмир решил отойти в сторону, доверив командование капитану одной из галер. – Вытаскивайте ее…
– Эй, неверные! – грозно рыкнул мурза, засунув руки за пояс. – Дружно все… Навались! И р-раз! И р-раз! Не отлынивать! Тащите, тащите… Гюйгенс, плетьми их подгони! Работать, лентяи!!!
Но как не ругался и не кричал на гребцов капитан Ханчерлиоглу, галера опять застряла в приподнятом состоянии, и не желала вылезать из реки.
Тем временем вернулся Памук-мурза, за которым его моряки, под присмотром вооруженных копьями и ятаганами надсмотрщиков, волокли необходимую для перетаскивания судов оснастку.
– Подойди сюда, – поманил пальцем старшего плотника Гундюз. – Стой здесь и смотри. Сейчас мы вытащим на этих русских волокушах другую галеру. И если окажется, что свою ты сколотил неправильно, я самолично отрублю тебе голову.
– Слушаю, любимый эмир, – покорно склонился, покрывшись крупными каплями пота, плотник.
На то, чтобы подвести уже готовую оснастку, с обитыми толстой кожей буйвола брусами и скругленными для удобства вытаскивания, углами оснастку под вторую галеру ушло всего около часа времени. Полтысячи гребцов покорно впряглись в веревки.
– Ну, неверные, – заложил руки за пояс Ханчерлиоглу-мурза. – Навались!!! И р-раз! Сильнее, бездельники! Сильнее! Еще! Еще, шайтан чернорогий на ваши головы! Еще!
– Они слишком тяжелые, любимый эмир, – еле слышно прошептал трясущийся плотник.
– Что? – опустил глаза к вставшему на колени и склонившему голову человеку Гундюз.
– Они слишком тяжелые, любимый эмир, – повторил плотник. – Поэтому у людей не хватает сил их вытащить. Они могут поломать полозья, и тогда нам станет еще труднее.
– Шайтан, – сквозь зубы прошептал эмир, и раздраженно махнул капитану: – Хватит! Памук, Ханчерлиоглу… Разгружайте трюмы.
Гундюз раздраженно сплюнул – с разгрузкой и погрузкой дело переволакивания галер неожиданно затягивалось.
До темноты с двух галер успели выгрузить на берег почти весь груз чугунных ядер, а начиная с раннего утра – пороховой припас, продовольствие, корабельные снасти и ремонтный инструмент. Последними, ближе к полудню, вынесли тяжеленные бронзовые пушки. Зная, что на голодный желудок двуногий скот более работящ, эмир приказал вытянуть суда на берег – хотя бы просто на полозья у берега, еще до обеда. Но полтысячи гребцов, навалясь на веревки, не смогли выволочь груз, не смотря на щедрость надсмотрщиков, с которой те обрушивали плети на их спины.
Злобно играя желваками, Гундюз разрешил увести невольников к кострам, а плотникам приказал вскрывать днище и выбрасывать на берег балласт.
Работа оказалась непростой, заняв время до сумерек. Последние валуны вытаскивали уже в полной темноте, но исходящий от нетерпения эмир приказал выволакивать галеры немедленно.
– Взялись все за веревки! – на этот раз командовал Памук-мурза. – Натянули. Теперь приготовились, и все вместе… Одновременно… На-авались!!! Давай, давай! Толкай! Сильнее толкай!
– Тяни, неверные! А ну тяни, проклятые Аллахом! Тяни! – выхватив меч, эмир сбежал к гребцам. – Силы нет? Силы не стало? А ну, навались! Сильнее! Еще сильнее. Не отлынивать, негодяи!
Он взмахнул нимшей – голова одного из невольников подскочила вверх, после чего покатилась вниз по берегу, и плюхнулась в воду. Тело свалилось на песок и задергалось, суча ногами.
– Работать разучились? Я научу! – эмир размахнулся мечом из-за головы и развалил следующего гребца пополам – от плеча и до паха. Но одновременно он рассек веревку, и сотни людей одновременно разлетелись в стороны, потеряв опору.
Эмир кинул нимшу в ножны, и предупредил:
– Если завтра галеры не будут на берегу, прикажу казнить каждого десятого, включая надсмотрщиков.
Однако своего обещания Гундюз не сдержал. Не добившись того, чтобы галеры вытащили гребцы, он уговорил татар дать ему лошадей, употребил все имеющиеся веревки, чтобы дотянуть их до конских седел, загнал гребцов в воду, где они пытались вытолкнуть галеры снизу вверх, но так ничего и не добился…
Спустя две недели ежедневных попыток, окончательно убедившись, что преодолеть волок у него не получится, эмир Гундюз повернул назад и третьего июля бросил якоря возле Азова, отписав покаянное письмо в Стамбул и ожидая новых приказов или заслуженной кары.
Тем временем Касим-паша продолжал успешно двигаться вперед. Сразу за головными разъездами, шел, указывая дорогу, Башир-мурза, чей род кочевал в здешних местах уже не первое поколение. За четыре дня войско дошло до Небольшого степного селения Дербеты, откуда повернуло вдоль длинной вереницы ядовито-горьких Сарпинских озер. Миновав самое протяженное, они отвернули в ровную степь, направляясь по прямой на самую Астрахань, до которой оставалось всего сто тридцать верст. Всего восемь дневных переходов.
Аллах благоволил своему воинству, и погода над степью стояла сухая и жаркая. Привычные к царящей в Египте или над Балканами жаре, янычары здешнее тепло переносили без труда. Высокие зеленые травы покорно ложились им под ноги, под колеса повозок и копыта коней. Медленно сдвигалось назад однообразное пространство – трава, трава, трава.
Истребив припасы вяленого и копченого мяса, янычары перешли на парное. Татары, забивая коней и разделывая их мясо на небольшие ломти, клали эти шматки под седла и так катались по полдня, после чего ели и нахваливали. Многие пехотинцы не отказывались от такого угощения, благодаря чему на повозках оставался лишний запас сушеных фруктов, молотого зерна и орехов. Касим-паша специально воинов на мясо не уговаривал, но неожиданному подарку радовался. Мало ли чего? Может, лишний запас в походе еще пригодится. А не в походе – так он все равно найдет припасу достойное применение.
На восьмой день с самого утра военачальник начал привставать на стремена, надеясь выглядеть на горизонте речные воды и башни приморской крепости – или хотя бы воды самого моря, но надежды его не сбылись, хотя в этот день он и затянул с остановкой на отдых до поздних сумерек.
С таким же нетерпением османский чиновник всматривался вперед и на девятый день. К полудню десятого он направил своего коня к главе рода Башир.
– Где Астрахань, мурза? – недовольно поинтересовался Касим-паша. – Мы в пути две недели. С нашей скоростью, мы давно должны были пересечь Волгу.
– Похоже, вы идете куда медленнее, чем думаете, уважаемый, – пожал плечами татарин. – Еще один, два дня, и мы окажемся у города.
– Я не «уважаемый», а «досточтимый», – поправил степняка Касим-мурза. – А ты уверен, что мы не бродим по кругу?
– Если бы мы бродили по кругу, – невозмутимо ответил проводник, – то уже не раз наткнулись бы на свои собственные следы. А степь девственна, словно в ней отродясь не кочевало ни единого племени.
Касим-паша несколько успокоился, вернувшись к пешей колонне, и погрузился в мечты о том, какие награды и почести ему удастся получить от султана после освобождения Астрахани. Сладостных надежд хватило на два пути, но к вечеру третьего он опять помчался к ногайцам:
– Где Астрахань? – грубо спросил он, останавливаясь перед татарским мурзой.
– Впереди, – спокойно ответил степняк. – Слева Волга, справа море. Между ними крепость. Здесь невозможно заблудиться, Касим-паша.
– Я думаю, что ты обманываешь меня, дикарь, – погрозил мурзе пальцем военачальник. – Ты водишь меня кругами и зигзагами. Смотри, если в ближайшие два дня мы не выйдем к городу, я прикажу посадить тебя на кол, изменник! Понятно тебе? Два дня!
– Ты сперва найди здесь кол, османец, – сморщился татарин.
– Как ты разговариваешь с султанским пашой, презренный?! – зло прищурился Касим-паша. – Не испытывай мое терпение, дикарь. Два дня. Даю тебе два дня, чтобы вывести нас к Астрахани…
Но ногаец не выдержал даже этого срока. Утром военачальник обнаружил, что часть татар ночью ушла в степи. Причем вместе с Башир-мурзой от войска отделилось еще несколько племен.
В бессилии скрипнув зубами, паша доверился главе небольшого рода Бурул, и снова приказал двигаться вперед. На протяжении трех дней они питались парной кониной и питали надежды на скорое окончание пути – а утром четвертого обнаружили, что еще две трети ногайцев ушли, растворившись в бесконечных просторах степей.
– Почему ты остался, Яшкуль-мурза? – стараясь сдержать гнев, спросил Касим-паша последнего стоящего рядом с лагерем степняка.
– Я не остался, осман, – спокойно ответил тот, а за спиной мурзы, подняв к небу острия копий, нетерпеливо гарцевали его нукеры. – Мы с тобой одной веры, осман, и Аллах одинаково отвернул от нас свое лицо. Я хочу предупредить тебя: не нужно идти против воли Справедливого и Милосердного. Он не хочет, чтобы мы дошли к Астрахани. Земля отворачивается от тебя. Степь не хочет тебя принимать. Возвращайся назад, осман. Тебе не нужно здесь оставаться.
Дождавшись конца разговора, татары торопливо умчались на север, вслед за ушедшими еще ночью повозками, и янычары остались одни.
– Вперед, – приказал Касим-паша. – Слева Волга, справа Каспийское море. Здесь негде заблудиться. Нужно только проявить терпение…
Уход степняков сразу ухудшил положение войска. Если раньше они шли от колодца к колодцу, то теперь прорывались через степь наугад, и очень скоро ощутилась нехватка воды. Но на седьмой день, когда янычары уже начали роптать, колодец все-таки нашелся, и Касим-паша, позволив всем напиться вдосталь и приказав наполнить все емкости, какие только есть, ввел жесткую норму выдачи питья.
Стало легче, и до следующего источника на повозках даже сохранилось еще немного влаги. Янычары снова заполнили все, что только можно, и опять тянули сколько могли, сберегая каждый глоток. Надежду вселяло то, что где-то впереди, совсем рядом, может быть, за ближним пологим холмиком текла широченная река, полная пресной воды. Река, до которой никак не удавалось дойти.
По счастью, хотя бы с едой у войска не возникало особых сложностей – Касим-паша взял запас с избытком, да еще Девлет-Гирей дал кое-что в знак своего дружелюбия, да еще на первых переходах янычары питались в основном мясом, которым угощали степняки. Поэтому еды хватило до самой Астрахани. Упрямый Касим-паша вместе с семнадцатью тысячами янычар до нее все-таки дошел.
В сентябре…

* * *

В этот день небо оказалось затянуто тучами, и на землю упал первый, однодневный снег. Он падал, и белые крупинки тут же таяли, коснувшись еще теплой земли. А самые лучшие на планете пехотинцы стояли на берегу, и смотрели через широкую протоку на ощетинившуюся множеством пушечных стволов крепость, на дымки, вьющиеся из труб, на одетых в теплые тегиляи стрельцов, с бердышами или пищалями в руках, и обитыми мехом суконными шапками на голове. Не могли увидеть янычары только галер, что обещали ждать их здесь со многими бомбардами, теплыми вещами и запасом продовольствия, не видели татар, которые должны были идти вместе с галерами и разбить здесь лагерь. Они не видели даже лесных зарослей, которые можно было бы срубить для изготовления плотов, штурмовых лестниц или хотя бы пустить на дрова. Сейчас им оставалось молить Аллаха только об одном: чтобы неверные не решились на вылазку, и не расстреляли их сперва пушками, потом из луков и пищалей, и не затоптали кованой конницей оставшихся после этого в живых.
Касим-паша сделал единственное, что мог сделать на его месте любой полководец – немедленно развернул отряды и повел их назад.
Янычары шли всю ночь, благо в степи невозможно даже в полной темноте наткнуться на какое-либо препятствие, и шли весь день, стремясь оторваться от возможных преследователей как можно дальше. К вечеру они падали с ног от усталости, и не хотели даже есть.
Ночью ударил мороз. Не очень сильный – к полудню солнце уничтожило все его следы. Но почти половина воинов так и остались спать на земле в той же позе, в какой застало их первое проявление близкой зимы.
Оставшимся воинам пришлось нарушить законы ислама и оставить своих товарищей так, как их застала смерть – для выживших началась гонка со временем. Они торопились вернуться в Азов до того, как в здешних степях начнется настоящая зима, про которую рассказывают, что даже птицы порой замерзают на лету, а вино застывает в кувшинах и его приходится вырезать ножом.
Ценности опять изменились – запасенные для похода продукты подошли к концу, а выпадающий по ночам снег вполне заменял необходимую людям воду. После трех голодных дней янычары зарезали половину лошадей и съели их, слегка подогрев мясо на поломанных и подожженных телегах. Спустя два дня – сожрали оставшихся.
Люди слабели, начинали кашлять, спотыкаться, отставать и с каждым переходом в корпусе оставалось все меньше и меньше воинов.
На двадцать пятый день после ухода от Астрахани янычары вышли к Дону, каким-то чудом миновав разбойничьи казацкие поселения, повернули вниз по реке и спустя еще два дня Касим-паша, пеший, грязный, голодный и смертельно усталый постучал в ворота османской крепости. Из доверенного ему семнадцатитысячного отряда он привел назад всего шесть с половиной тысяч людей.

* * *

– А-а-а, Константин Алексеевич, – радостно захохотал царь, отпихнул в сторону щупающего руку лекаря, поднялся с трона и пошел навстречу: – Ну, рассказывай!
– О чем?
– Про все, про все рассказывай, от начала и до конца, – он подошел ближе, взял Росина за плечи: – Опять ты в этой рясе потертой! Попросить, что ли, Иосифа Матвеевича новую тебе выдать? – Потом глянул ему через плечо и поинтересовался: – Этот, что ли, колдун?
– Этот, – оглянулся на саама Костя.
– Да отстань ты, надоел! Толку с тебя никакого, только мешаешься вечно рядом…
Росин резко, до боли в шее, повернул голову к государю, но понял, что слова относятся не к нему, а к немецкому лекарю. Тот и вправду попятился.
– Опять кости разболелись, – пожаловался Иван Васильевич. – Упроси самоеда, пусть еще своего зелья сварит.
– А сварил, московский царь, – обойдя боярского сына Толбузина и Костю, подступил к государю колдун и протянул деревянную овальную емкость. – Мало пей. Язык макни. Хватит. Ты хороший человек. Ты хороший царь. Тебе много не надо.
– Ну, спасибо тебе, ведун северный, – на диво добродушно улыбнулся царь, наклонившись за бутылочкой, потов выпрямился и расправил плечи: – Ну, Константин Алексеевич, чем пожаловать тебя ныне за службу верную?
– За какую службу? – поинтересовался Росин, опять оглянувшись. На этот раз на опричника.
– Донесли мне по весне, что вышел-таки султанский паша из Азова, несчитанно янычар с собой ведя, десять галер по реке, да еще и татары к нему многими родами по пути присовокупились, – вернулся к трону Иван Васильевич. – А вот другая грамота, от воеводы астраханского. И пишет он… «…а о басурманах тебе скажу, государь, что ждали мы их цельное лето, но не дождались. А по осени, в снегу, пришли на нас два десять тысяч османов, с берега на нас посмотрели, да назад ушли. За морок их принявши, долго мы ждали, а опосля по следу татар пустили. Конники сии морока не нашли, а нашли мертвых рабов султанских числом десять тысяч, и еще тысяча… ».
– Ага, – с явным сомнением кивнул Росин. – Получилось, значит. Как же это?
– Земля русский, – сообщил саам. – Чужой не берет.
– Значит получилось… – повторил Росин.
– Так что, Константин Алексеевич, – положил руки на подлокотники Иван Васильевич. – Чудишь ты всегда с желаниями. Хочу услышать, что на этот раз попросишь?
– А попрошу… – запнулся Костя. – Понимаешь, государь. Мы, когда с боярином Андреем дело сие замышляли, наобещали колдунам многое. Ну, кол, там, обещали. Золото. Землю. Помню я, шаман этот сказывал, что новгородцы, будучи во власти, племя его притесняли сильно. Посему прошу: отдай ему, государь, земли племени самоедского, в вечное наследное владение. Дабы более не злоумышлял никто.
– Ну… – кивнул царь. – Просишь, вижу, как всегда не себе… Но много ли там земли самоедской? Могу ли обещать того не зная? Много земли у вашего племени, самоед?
– А где снег лежит, – кивнул шаман, – там наш корень.
Толбузин за спиной тихонько захихикал. Царь тоже засмеялся:
– Вот видишь, Константин Алексеевич? Как зимой мерить, так все царство мое отдать придется. Лета ждать надо. И то на месте угодья отмерять. Но я не обману, ты меня знаешь. Расскажи лучше, как землю обороняли?
– Да по виду и не сложно вовсе, – пожал плечами Росин. – Знак на землю наложили, поколдовали немного. Ну, и оказалось, что чужакам теперь вход на нее запрещен.
– Совсем?
– Злой чужак ходить нельзя, – сообщил шаман.
– В общем, враждебные вооруженные отряды она уже не пропустит, – перевел Костя.
– Постой, – спустившись с трона, подошел к сааму Иван Васильевич. – Так значит, таким образом можно все наши рубежи перекрыть?
– Да, – кивнул саам, пригладив свисающие на грудь амулетики.
– И значит, – обойдя его, подошел к Косте Иван Васильевич, – мне более не нужно будет бояр из поместий отзывать, стрельцов от сохи отрывать. Просто знаки на все рубежи наложу, и страха от ворога иноземного испытывать перестану?
– Похоже, что да, – пожал плечами Росин.
Тут за спиной звякнуло, и он оглянулся на странный звук.
– Никак, серебро откуда-то высыпалось? – изумился царь, дошел до угла, присел, подобрал несколько монет. – Похоже, и вправду серебро.
Он выпрямился – у царя округлились глаза и затряслись губы. Он вытянул вперед руку и страшно заорал:
– А-а-а!!!
Костя оглянулся туда, и увидел самоеда, из груди которого торчала рукоять ножа. Причем неизвестный убийца вогнал нож с такой силой, что пришпилил шамана к стене.
– Лекаря! – Костя кинулся к сааму, рванул на себя рукоять, краешком сознания отметив, что это трехгранный стилет, опустил северянина на пол. Убийца нанес удар мастерски, со всем знанием анатомии, и шаман умер мгновенно, не успев издать ни звука.
– Лекарь… – злобно прошипел царь, и Росин сообразил, что никого другого в покоях более не было. – Ну, митрополит… Ну, насоветовал… Уничтожу…
Толбузин выскочил из покоев, громко хлопнув дверью.
Иван Васильевич закрыл глаза, снова открыл:
– Вот видишь, Константин Алексеевич. Такова вся жизнь моя. Лишь увижу впереди свет радостный, обязательно предо мной оконце захлопнуть норовят. Себя ведь лекарь не пожалел, лишь бы пакость поболее сотворить. Поймаю ведь. Не во дворце, так в Москве, в слободе немецкой споймаем.
– Да, нагадил немец, так нагадил.
– А помнишь ты, Константин Алексеевич, про смерть свою этот самоед что-то говорил?
– Помню, – сглотнул Росин. – Говорил, через год после смерти нашествие страшное на Русь обрушится. Тьма какая-то придет, все зло мира вокруг соберется. Война, похоже, будет.
Царь Иван опять закрыл глаза, покачал головой, а открыв, тихо произнес:
– Ты, Константин Алексеевич, на случай беды страшной умысливал что-то. Ты делай, Константин Алексеевич. Дозволяю.

Словарь использованных в романе терминов

Кашин  – так называли фаянс в Середней Азии. Или точнее, это кашин называли фаянсом в Европе, от названия итальянского города Фаэнца, в котором в 16 веке начали изготавливать изделия из тонкой керамики. На самом деле фаянс был изобретен, разумеется, не в Европе, и не в 16 веке. Еще с 12 века в мусульманских странах получила распространение изобретенная в Иране в 10–12 веках мелкопористая фарфорообразная масса, в Средней Азии известная под названием «кашин». Сосуды из кашина украшались гравировкой или прорезным орнаментом или подглазурной сине-черной росписью. Персидские изделия с росписью эмалями – «минаи» – и с росписью люстром делались с опаковой кремовой, бирюзовой или ультрамариновой глазурью, своими мастерами славились города Рей и Кашан (10–14 века). Особенно славились облицовочные панно, но также и разнообразная посуда.
Фаянсовые изделия в небольших количествах изготовлялись в мавританских государствах Испании, особенно в Валенсии, где они покрывались кобальтовыми надглазурными росписями (иногда с люстром). Фаянс мавританских стран пользовался большой популярностью в Европе, особенно в Италии, где его называли «майоликой».
Амбал  – так на Руси называли грузчиков.
Байдана  – кольчуга из крупных, диаметром до трех сантиметров, плоско раскованных колец. Относительно легкая, весившая до 6 кг байдана представляла собой надежную защиту от скользящих сабельных ударов и противопехотных стрел, но от пуль, граненых стрел и бронебойного оружия помогала плохо из-за большого диаметра своих колец. Однако, зачастую байдена использовалась не самостоятельно, а поддевалась под верхний доспех, являясь нижним рядом «многослойной брони». Известна на Руси с 12 века.
Бармица  – свисающая с защитного головного убора кольчужная сеть, защищающая шею. Варьировалась от небольшой железной ленточки, болтающейся позади и до широкого полога, застегивающегося спереди, да еще и с кольчужной маской.
Бахтерец  – лучшее в истории человечества металлическое защитное вооружение. Бахтерец набирался из расположенных вертикальными рядами продолговатых пластин, соединенных кольцами с двух коротких боковых сторон. Боковые и плечные разрезы застегивались пряжками или ремнями с металлическим наконечником. Для изготовления бахтерца использовалось до 1500 пластинок, которые монтировались таким образом, чтобы создать двойное или тройное покрытие. К бахтерцу наращивался кольчужный подол, а иногда ворот и рукава. Средний вес такого доспеха достигал 10–12 кг, а длина – 66 см.
Расположение пластин не позволяло врагу добраться сквозь доспех к телу даже тогда, когда воин не мог защищаться – лезвие ножа или сабли, просунутого под пластины, оказывалось повернуто параллельно телу. Одновременно бахтерец никак не стеснял подвижности человека, позволяя практически на равных рубиться с легкими степняками и легко истреблять неповоротливых и хуже защищенных западноевропейских рыцарей.
Бахтерец использовался на Руси начиная с 16 и вплоть до 18 веков.
Боярин  – см. стрельцы.
Боярский сын  (дети боярские) – см. стрельцы.
Брасьер  – мужская свободная курточка с маленькой баской. Рукава короткие, цельные либо составленные из отдельных, скрепленных выше локтя лент. Из-под рукавов брасьера выступали рукава рубашки, перехваченные в нескольких местах лентами. В полочки вшивали картон, для того чтобы они держали форму.
Братчина  – общественное объединение алкоголиков на Руси 16 века. Братчинами назывались долговременные объединения наподобие английских клубов, создаваемые для коллективных попоек. Руководили этими объединениями выборные старосты, которые вплоть до 18 века даже пользовались законной юридической автономией (!). Споры между участниками братчины не подлежали общему судопроизводству, сюда на равных принимались смерды и князья, и без обид сидели за одним столом.
Здесь же чаще всего случались ссоры, драки и убийства, а потому благочестивые люди от подобных «клубов по интересам» держались подальше.
В два жилья  (дом) – двухэтажный дом.
Вошва  – так в старину называли нашитый на одежду лоскут аксамита, бархата, тафты в виде четырехугольника, круга или чего-то еще, в зависимости от фантазии портного, вышитый золотыми, серебряными, шелковыми нитями, украшенный дробницами, унизанный жемчугом и драгоценными каменьями.
Всемилостивейший  – В своих молитвах мусульманину вовсе не обязательно твердить Аллах, Аллах, Аллах. «У Бога прекрасные имена, зовите Его по ним…» – говорится в Коране. Имен этих – 99. Например, Милостивый, Милосердый, Верный – это равноправные божественные имена.
Двенадцатигривенная пищаль –  примерно 120 миллиметров.
Двупалая перчатка  – в традициях европейской стрельбы из лука тетива оттягивалась двумя пальцами, указательным и средним, каковые защищались от порезов (и защищаются спортсменами по сей день) специальными двупалыми перчатками.
Собственно, именно английские стрелки из лука породили знаменитый знак «V», демонстрируя по возвращении домой растопыренные пальцы. Раз враги не отрубили – значит, победа!
Двуперые  (стрелы) – русские стрелы обычно имели двойное оперение. Мусульманские (татарские и османские) – тройное и даже четверное.
Диван  – правительство ханства. В Крыму оно обычно состояло из:
калги-султана , – руководившего от имени хана войсками;
каймакана , – который был наместником хана, когда тот отсутствовал;
муфтия  – главу духовенства и толкователя закона во всех спорных случаях гурэддина –  руководителя судов и вспомогательных военных отрядов.
кырым-беки ( но далеко не все) —  командиры отдельных отрядов родового ополчения, из которого и состояла вся армия.
Дикое поле  – В результате татарских набегов к XVI веку были уничтожены опорные пункты Великого княжества Литовского в степной части современной Украины. Возникло большое незаселенное пространство, вошедшее в историю под названием «Дикое поле».
Дуван  (с казаками подуваним) – дуван у казаков: военная добыча. С момента зарождения казачества походы «за зипунами» и «ясырем» являлись одним из главных источников существования казачьих сообществ. Все захваченное добро и трофеи складывались в общий котел и передавались на хранение в походную войсковую казну. Лишь по окончании похода казаки собирались вместе «дуван дуванить » – производить дележ. Происходило это перед въездом в станицу или городок на дуванном кургане. Доля каждого зависела от отличия и степени личного участия в боях, учитывалось также пребывание на выборных войсковых должностях во время похода. Долю погибших получали родственники. Часть добычи жертвовалась православным монастырям и церквям (в частности, на помин души усопших); туда же на переплавку на колокола отдавались разбитые трофейные пушки. Существовало и нерушимое правило: «Без атамана дуван не дуванят». Именно он предлагал на суд участников похода правила и принципы дележа и выделял отличившихся на поле брани. Пай самого предводителя был в несколько раз больше, чем у рядового казака. Повышенное вознаграждение ожидало походного есаула и других выборных начальников. Эти правила просуществовали в иррегулярных полках Российской империи вплоть до середины 19 века!
Дьяк  – (от греческого diakonos – служитель), начальник и письмоводитель канцелярии разных ведомств в России до 18 века. Руководили работой местных учреждений (съезжие избы) и приказов (начальник приказов или их помощники). Выполняли ответственные государственные поручения – в частности, организовывали воинские походы.
Ерихонка  – вид железного шлема с острым верхом, наушниками и козырьком с наносником. Не путать с шеломом, который имел более остроконечный вид, и даже штырек наверху, к которому ради лихости нередко крепили яркий флажок, а так же железный наносник; и с шлемом тоже путать не нужно – шлем выглядит более пологим, хотя тоже остроконечным, и без всяких штырьков. К шлему обычно приклепывался наносник или полумаска.
Кроме них на Руси использовались шишаки – шелом без всяких излишеств и украшений; железные шапки – шлемы округлой формы; мисюрки – железные тюбетейки с бармицей; и бумажные шапки – защитный головной убор из кожи, ваты, конского волоса типа шлема современных танкистов.
Жребий  – так на Руси называли крупнокалиберную дробь, забиваемую в пищаль. Соответственно, бросить жребий – это выстрелить доброй пригоршней этой картечи в противника с большого расстояния. А уж куда попадет – вопрос чистого везения.
Закат  – милостыня в пользу бедных. Одна из пяти основных обязанностей, вменяемых правоверному мусульманину.
Зерцала  – начиная с шестнадцатого века использовалось на Руси для усиления кольчуги или панциря. Зерцала надевались поверх брони и в большинстве случаев состояли из четырех крупных пластин: передней, задней и двух боковых. Пластины, вес которых редко превышал 2 кг, соединялись между собой и скреплялись на плечах и боках ремнями с пряжками (наплечниками и нарамниками). Зерцало, отшлифованное и начищенное до зеркального блеска (отсюда и название доспеха), часто покрывалось позолотой, украшалось гравировкой и чеканкой. Полный зерцальный доспех состоял из шлема, зерцала, наручей и поножей, но в большинстве случаев воины ограничивались нагрудными пластинами (защищавшими живот).
Зиндан  – тюрьма в мусульманском варианте.
Зипун  – верхняя одежда в виде кафтана без воротника из грубого самодельного сукна, обычно яркого цвета, по швам отделана шнурами другой расцветки.
Калачаевский волок  – волок на месте современного Волго-Донского канала.
Кираса  – защитное вооружение из 2 пластин (в древности изготавливалась из войлока и кожи, позднее из металла), выгнутых по форме спины и груди и соединенных пряжками на плечах и боках.
Кистень —  холодное ударное оружие, состоящее из короткой деревянной рукоятки, к одному концу которой на цепи или ремне подвешивается груз (камень, гиря или многогранная металлическая отливка). Очень часто вместо рукояти делалась петля для надевания на кисть руки (отсюда название).
Боевой кистень отличается в первую очередь весом гирьки. Если обычный кистень со стограммовой костяной (!) гирькой способен легко пробить череп человека или крупного зеверя (с такими на Руси часто охотились с лошади на волков и более мелкую дичь), то килограммовая гирька с шипами и выпирающими во все стороны гранями, подвешенная на стальную цепочку, пробивает все, что угодно, ломая кости вместе с доспехами. Правда, вес русского боевого кистеня чаще всего составлял 200–250 грамм (килограммовыми гуситы переламывали европейскую рыцарскую конницу) При ударе, кистень калечил врага, делая его небоеспособным независимо от того, куда попал грузик, а менее болезненные порезы клинковым оружием очень часто позволяли противнику продолжить бой до потери сознания от обильного кровотечения.
Зато кистенем было невозможно фехтовать.
Китайская стена  – стена, составленная из бревенчатых срубов, заваленных камнями, а поверх присыпанная землей – земляная кита. Иногда часть таких срубов не заполняли камнями, а оставляли пустыми либо размещая в них пушки для стрельбы в специальные амбразуры, либо используя как хозяйственные помещения. Широко известный Китай-город – это не поселение, в котором живут китайцы, а поселение, окруженное подобной стеной. Что интересно, страна за Великой Китайской стеной, стоявшей на пути русских путников, тоже называется Китаем. А европейцы, приплывшие туда морем, по сей день обзывают ее какой-то Хиной.
Колонтарь  – доспех без рукавов из двух половин, передней и задней, застегивавшихся на плечах и боках латника железными пряжками. Каждую половину от шеи до пояса составляли ряды крупных металлических горизонтально расположенных пластин, скрепленных кольчужным плетением. У пояса прикреплялась кольчужная сеть – подол, спускавшаяся до колен. Спинные пластины колонтаря делались тоньше и меньше грудных.
Колонтарь использовался русскими воинами начиная с 14 и по 17 века.
Куяк  – пластинчатый доспех. Изготавливался путем нашивания прямоугольных или круглых металлических пластин на кожаную или суконную основу. Куяки изготовлялись с рукавами и без рукавов, могли имели полы, как у кафтана.
Лук стоял пять лет в чулане  – при изготовлении высококачественных сложносоставных луков считалось, что чем дольше выстаивался новый лук до первого выстрела, тем более качественным он получается.
Лук Сулеймана Кануни Великолепного  – дело в том, что, по османскому обычаю, султан должен иметь возможность прокормить себя сам – то есть знать какое-либо ремесло. Чаще всего правители империи специализировались на изготовлении луков, что требовало немалого мастерства, хороших материалов и терпения – для изготовления высококачественного лука требовалось от года до пяти лет, и чем дольше лук «настаивался», тем более качественным считался.
Малахай  – шапка на меху с широкими наушниками и плотно прилегающей задней частью.
Наперсток  (лучника) – Усилие натяжения восточного (русского, татарского, турецкого) боевого лука средних веков достигало 100 кг, поэтому так просто, двумя пальчиками тетиву было не оттянуть. Ее оттягивали большим пальцем, который придерживался от разгибания средним и указательным. При этом палец защищался от порезов специальным наперстком.
Неверные ( гребцы) – как ни странно, но в невольниках большинство пленников находились по убеждениям. В случае принятия ислама их обычно немедленно отпускали на волю.
Нимша —  марокканский меч с клинком небольшой кривизны, имеет небольшую рукоять из черного дерева. От основания гарды отходят дужки, направленные к острию клинка и имеющие шарообразные окончания, что позволяет ловить оружие противника в зазор между ними.
Первушин  (Стефан) – эта древняя русская фамилия малоизвестна, а тем не менее достойна упоминания. Первушиными в разных концах нашей страны называли обычно тех, кто делал что-то первым: первым переезжал на новое место, открывал новое дело, решался освоить новую профессию. Так что, современные Первушины – это потомки тех, кто хоть в чем-то, но продвинул нашу страну вперед. Или первым догадался удрать сюда из крепостнической Польши.
Петерсемена  – под этим названием по Руси расходилось вино, ввозимое голландским купцом Петром Симоном. Видать, немалый был оборот у купчишки, если вся страна его знала…
Подьячий —  канцелярский служащий в приказах и в местных государственных учреждениях Русского государства 16–18 веках. Различались подьячие старшие, средние и младшие. Старший подьячий – ближайший советник дьяка, начальник структурной части приказа (стол, повытье).
Поруб  – камера, тюрьма, место заключения.
Сабля  – самое распространенное тип меча на Руси начиная с 12 века, венец развития клинкового оружия. Окончательно сабля вытесняет меч в 14 веке. В 16 веке наиболее популярны в начале турецкий тип, с широким клинком, еще более уширенным у острия, где уширение затачивается обоюдоостро (елмань). Позже распространяется персидский вариант, более узкий и легкий. Рукоять сабли оставляет кисть свободной, защита достигается одной только крестовиной с перекрестьем – таковы оба основные вида восточной сабли: персидская и турецкая. Из бытовавших в России типов сабель надо отметить еще кавказскую шашку с очень мало выгнутым клинком и совсем без крестовины. Но этот тип появляется поздно, на рубеже 17 века.
Преимущества искривленного клинка для рубки очевидны: наклонное и скользящее при ударе положение лезвия в отношении поражаемого тела присоединяет к удару рубяще-дробящему еще и режущее свойство ножа; все это позволяет достигать более легким клинком того же эффекта, что и тяжелым рубящим мечом; рука при пользовании саблей менее утомляется. Но технологически изготовление сабельного клинка значительно более трудно, нежели прямой расплющенной и заточенной палки: требуется материал более высокого качества и точный расчет в построении дуги, чтобы центр удара был в удобном для руки месте.
Клинки выделывались русскими мастерами или же ввозились, в виде полуфабрикатов, обычно из Персии и Турции и в Московском государстве перековывались и монтировались. Материалом для хороших клинков служил булат (или, как его неправильно называют в Европе, дамаск). Из кавказских центров производства холодного оружия мировую известность приобрели мастера из Кубачей в Дагестане.
В результате столкновений с турками сабля начала проникать в Европу, но освоить производство достаточно сложного оружия там так и не смогли.
Сбитень  – горячий напиток из воды, меда и пряностей.
Сильвестр  – духовник Ивана Грозного. По свидетельству историков: глуп, жаден, исполнителен. Написанный им «Домострой» не обнаруживает в священнике ни дальновидного политика, ни высокого моралиста – только усидчивого компилятора, сведшего вместе уже известные всем правила.
Кроме «Домостроя» до нас дошли еще три письма Сильвестра, одно из которых адресовано царю. Как метко замечает французский историк польского происхождения Казимир Валишевский «подлинность его сомнительна, но глупость несомненна».
Сипах  – турецкий рыцарь. Феодал, получавший земельное пожалование (тимар, зеамет) за несение военной службы в составе султанского кавалерийского корпуса. Или, точнее, турецкий боярин – поскольку, в отличие от дикого безнадзорного европейского барона или графа, считающего себя независимым правителем и сеньором, сипах являлся частью единой регулярной армии.
Смерд  – крепостной крестьянин в древнерусском государстве. Позднее – презрительное название всех простолюдин. Предполагается, что название произошло от слова смердеть (вонять, чадить), хотя могло быть и наоборот. Понятие «крестьянин» (христианин) по оценке историков появилось не раньше 17, а то и 18 века.
Сорокагривенная пищаль  – термин означает калибр пищали примерно 18 миллиметров.
Сорочинская ярмарка  – так иронично называли рисовую каша. Наименование «сорочинская» произошло от слова «сарацин» – мусульманин, так как рис привозили из мусульманских стран.
Стрельцы –  в России 16 века, если верить судебникам того времени, никакого сословного деления не существовало. Люди рождались свободными и равными перед Богом. Деление начиналось потом: кто-то брал в аренду землю и становился крепостным, кто-то шел работать на государство и становился служилым человеком. Категории людей ратных таковы:
Холоп  – раб. Вольный человек, за деньги продавшийся в вечную кабалу князю или боярину. Обычно холопы служили при барском дворе, составляли личную охрану хозяина, ходили вместе с ним в походы.
Стрелец  – вольный человек, пошедший на воинскою службу к царю. Получал участок земли, жалование и освобождение от налогов. В случае призыва на «действительную службу» получал «боевые» (жалование увеличивалось в три раза). И служба, и земля переходили по наследству.
Казак  – служил на условиях, аналогичным условиям стрельца, но отличался вооружением. Казаки в русской армии – это в большинстве случаев легкая конница. В отличие от стрельцов, казаки служили на условиях 16 века вплоть до начала 20-го, и вроде как собираются возобновить древний обычай сейчас.
Татары  – легкая конница, которую приводили для похода ханы, беи, мурзы и иные главы племен и родов, присягнувшие на верность царю. Отношения их военачальника с подчиненными Москву не интересовали, вплоть до полного отказа от взимания с подобных племен налогов.
Боярин  – чаще всего сын боярина, но иногда и просто служивый человек, получивший поместье. Боярин так же получал от царя жалование и освобождение от налогов. В случае призыва на «действительную службу» получал «боевые» (жалование увеличивалось в три раза). И служба, и земля переходили по наследству. Но, в отличие от стрельца, шел на службу не только сам, но и обязан был выставить определенную рать в зависимости от размеров поместья.
Боярские дети  – чаще всего обедневшие бояре или родственники бояр. Если у некого боярина было достаточно большое поместье, он выделял часть земли людям на условиях, аналогичным вышеописанным, но выставлять рать боярские деть обязаны были уже не по призыву царя, а по призыву боярина – который и отвечал по полной программе в случае недостачи воинов согласно размерам угодий.
Разумеется, служба была совершенно добровольной, никакой принудиловки. Не хочешь служить: поместье отписывается в казну, и – свободен.
Сура  – глава Корана.
Тафья  – старинный мужской головной убор в виде маленькой, богато украшенной шапочки, похожей на круглую тюбетейку. На Руси существовала с 12 века. В 16 веке ее не снимали даже в церкви. Часто поверх нее надевали клобук.
Холоп  – см. стрельцы.
Целовальник  – чаще всего: продавец в казенной питейной лавке. Получая разрешение на торговлю, клялся (целовал крест) честно выполнять свои обязанности, не обманывать, не недоливать, честно вносить в казну царскую долю за проданную водку. Однако так же звали и иных людей, выполняющих некие государственные обязанности под честное слово делать все правильно и хорошо. Например – содержать в исправности ям.
Чать  – мера измерения площади. Одна чать – примерно 0,5 гектара.
Шелом  – см. ерихонка.
Шемая —  рыба семейства карповых. Считается очень вкусной и ценной. Длина до 40 см, весит до 800 грамм. Обитает только в Азовском, Черном, Каспийском и Аральском морях.
Шлем  – см. ерихонка.
Шпинель  – разница между красной шпинелью и рубином известна только отдельным специалистам, а потому можно считать, что это одно и тоже.
Юшман  – это кольчужная рубашка с вплетенным на груди и спине набором горизонтальных пластин. На изготовление юшманов, обычно, шло около 100 пластин, которые монтировались с небольшим припуском друг на друга. Юшман имел полный разрез от шеи до подола, надевался в рукава, как кафтан, застегиваясь застежками – «кюрками» и петлями. Иногда «доски» юшмана «наводились» золотом или серебром; такой доспех мог стоить очень дорого. Вес юшмана: 12–15 кг.
Ям  – станция на важном тракте, где путник мог сменить усталого коня на свежего, а так же поесть или остановиться на ночлег. Ямская служба появилась на Руси в 9 веке, и благодаря ей скорость передвижения стала зависеть только от выносливости самого человека, достигая величины в 30 км/ч.
Ярыга  – человек, попавший за долги в кабалу. В отличие от крепостного, он не мог покинуть своего хозяина.
Ятаган  – рубяще-колющее оружие, среднее между саблей и мечом, с лезвием на вогнутой стороне клинка. Известен с 16 века в основном как оружие турецких янычар. Но помимо Турции ятаган применялся в армиях стран Ближнего Востока, Балканского полуострова и Южного Закавказья.
Некоторые ятаганы имеют двояковыгнутый клинок, обратный у основания и сабельный у острия. Эфес ятагана без гарды, рукоять у головки имеет расширение («уши») для упора кисти руки. Клинок входит в ножны вместе с частью рукояти. Общая длина оружия – до 80 см, длина клинка около 65 см, масса – до 800 г.